III.
БТР перевез нас из одной лесополки в другую, поближе к ЛБС.
Эта лесополоса была полна других наших бойцов, и мы, рассосавшись в зарослях, смешались с ними.
Я прилег под какое-то дерево рядом с Рыбаком.
Рыбак лежал со спокойным, умиротворенным лицом, обнимая свой пулемет.
У Бога, для которого время - ничто, Рыбак был уже мертвый.
Так же, впрочем, как я, и как и любой из вас.
Но Рыбак был мертв, по сути своей, и в нашем мире, в мире людей.
Ему оставалось жить менее двух часов, и его отрешенное, абсолютно неземное спокойствие было уже тому свидетельством.
Однако, поскольку я считал покойниками всех нас, я не разглядел тогда на его лице этой печати.
Зато я часто вспоминаю ее сейчас.
У Барса, с которым я за пару часов до его гибели кипятил воду в пластиковой бутылке, этой печати не было.
Барс хотел жить, и жизнь свою не отпускал.
Рыбак же настолько глубоко и сильно смирился и принял неизбежность, что ниточка его земного бытия оборвалась в том самом лесу.
Точка им была уже поставлена.
Я глубоко в этом убежден, вспоминая его, и Васяги, совершенно алогичное и иррациональное поведение в те минуты, что наступили после попадания БТРа в ров.
У нас у всех резко сменилось целеполагание, мы все учуяли приоткрывшееся окно возможностей и шанс на то, что не сейчас.
Мы рвались к Новопрокоповке вдоль дороги из Работино.
Рыбак и Васяга вели себя так, будто были разочарованы сменой дискурса.
Они будто уже были в плену Танатоса и совершенно не желали выживать.
Они то вставали на открытом пространстве, отрешенно озираясь по сторонам, не реагируя на наши крики, то вдруг, ни с того ни с сего, побрели прямо в сторону позиций противника.
Их убили одновременно.
Хотя, вспоминая их глаза, за несколько минут до нашей посадки на БТР, я глубоко убежден, что они залезали на его броню уже мертвые.
Слишком глубоко зашло их смирение и принятие смерти, слишком далеко они отпустили от себя перышко человеческой жизни, так, что тончайшая нить привязывающая душу к телу, оборвалась еще до того, как в их тела впились вражеские пули.
БТР перевез нас из одной лесополки в другую, поближе к ЛБС.
Эта лесополоса была полна других наших бойцов, и мы, рассосавшись в зарослях, смешались с ними.
Я прилег под какое-то дерево рядом с Рыбаком.
Рыбак лежал со спокойным, умиротворенным лицом, обнимая свой пулемет.
У Бога, для которого время - ничто, Рыбак был уже мертвый.
Так же, впрочем, как я, и как и любой из вас.
Но Рыбак был мертв, по сути своей, и в нашем мире, в мире людей.
Ему оставалось жить менее двух часов, и его отрешенное, абсолютно неземное спокойствие было уже тому свидетельством.
Однако, поскольку я считал покойниками всех нас, я не разглядел тогда на его лице этой печати.
Зато я часто вспоминаю ее сейчас.
У Барса, с которым я за пару часов до его гибели кипятил воду в пластиковой бутылке, этой печати не было.
Барс хотел жить, и жизнь свою не отпускал.
Рыбак же настолько глубоко и сильно смирился и принял неизбежность, что ниточка его земного бытия оборвалась в том самом лесу.
Точка им была уже поставлена.
Я глубоко в этом убежден, вспоминая его, и Васяги, совершенно алогичное и иррациональное поведение в те минуты, что наступили после попадания БТРа в ров.
У нас у всех резко сменилось целеполагание, мы все учуяли приоткрывшееся окно возможностей и шанс на то, что не сейчас.
Мы рвались к Новопрокоповке вдоль дороги из Работино.
Рыбак и Васяга вели себя так, будто были разочарованы сменой дискурса.
Они будто уже были в плену Танатоса и совершенно не желали выживать.
Они то вставали на открытом пространстве, отрешенно озираясь по сторонам, не реагируя на наши крики, то вдруг, ни с того ни с сего, побрели прямо в сторону позиций противника.
Их убили одновременно.
Хотя, вспоминая их глаза, за несколько минут до нашей посадки на БТР, я глубоко убежден, что они залезали на его броню уже мертвые.
Слишком глубоко зашло их смирение и принятие смерти, слишком далеко они отпустили от себя перышко человеческой жизни, так, что тончайшая нить привязывающая душу к телу, оборвалась еще до того, как в их тела впились вражеские пули.