II.
К сожалению, не понял старина Боб раскладов тонких материй, не понял...
Не додумался, что когда ты идешь тупо волю себе добывать, тут один расклад, и карты могут лечь в компромиссном порядке: ты на чужой войне ни чью жизнь не забрал, и тебя, может, тогда, в небесной канцелярии прикроют и выпишут пропуск на выход.
С такой печатью и подписью, которых ни один рогатый чувак ослушаться не посмеет.
А за длинным рублем идти, расчетливо и сознательно - это уже другой расклад.
Тут под ногами лед тоньше, чем под ногами того самого, пресловутого, майора.
А других стимулов, сказать по правде, у Боба тут не присматривается.
Ибо видеть во всем том бардаке, в котором мы уже побывали, хоть толику здравого и светлого начала, он, конечно, не мог.
Он сам все видел. Все то же самое, что и я.
И слышал все то же самое, про "зайти и выйти", "там никого нет" и прочее фуфло.
И то, что никто нас там не ждал и не ждёт, и освобождать там решительно никого не от чего, и не от кого, все это прекрасно старина Бобби знал.
Не мог не знать.
Стало быть, подался просто, как я сказал, за длинным рублем, не обладая при том, ни должной хитростью, ни должной подлостью, ни сноровкой и умением услужить, задружиться с правильными людьми.
Словом, вступил на тонкий лед без единой страховки, способной обеспечить ему хоть какие-то шансы на выживание.
Был он простой солдат, мужик из уральской глубинки, не медийная какая-нибудь фигура, из числа тех, что строит из себя "псов войны", сидя на денежных потоках, собираемых с сердобольной паствы.
Опыт первой чеченской и полгода в "Шторм Z", помогли, ему видимо, выиграть несколько этапов шоу Running man, обойдя в своем смертельном забеге тысячи других участников, со сроком жизни от пары часов до пары месяцев.
Но конечный выигрыш в этом казино для простого русского солдата-штурмовика не предусмотрен.
И сочувствия свыше, которым не обделена может быть каторжанская душа, рвущаяся через ад домой, у охотника до денег уже нет.
Потому и лежит сейчас старшина Алиев в "серой зоне", и Бог весть, когда приедут его бренные останки домой.
А медийная и околомедийная шантрапа, с контрактом от дьявола, она, конечно, будет жить.
Что им сделается (пока)?
Ими уже в этом мире уплачено, душой своей черной.
Она уже в залоге, а потому здесь и сейчас им дадут и пожить, и потом еще нас поучить, как надо любить богоспасаемое Отечество.
А старшина Алиев, позывной Боб, всё, приехал на конечную станцию.
И хотя иначе, чем дураком, не могу его назвать по сей день, и продолжаю, интеллигентски, рефлексировать, что вот обещал, да так и не доехал до него после возвращения, не поговорил по душам, не посоветовал, как и что, и как жить дальше, будто речь о дите каком, а не о мужике под полтинник, а все равно, жалко мне Боба.
И ошибку его понимаю, и тягу до затмивших разум монет осуждаю, а все равно - жалко. И грустно. И ноет за его дурную, ни за понюшку табака, сгинувшую, голову - душа.
Потому как был Сергей Алиев неплохим человеком.
И при всем вышесказанном о нем, помнить его всегда буду как надежного боевого товарища, из числа тех, про кого точно знаешь, что вот он тебя потащит затрехсоченного, а ежели пришёл час помирать, то помирать он будет рядом с тобой, не бросит, не убежит, не швырнёт на землю автомат с полным магазином.
Вот он был такой, старшина Алиев.
Человек, к которому не задумываясь, повернешься спиной, которому веришь, как себе, человек, в которого всегда первым ткнешь пальцем, если встанет такой выбор - с кем идти, на задание, может быть даже в один конец.
Этот мужик мог быть очень полезен дома.
Но больше он уже никогда и никому ничем не поможет.
Молох войны сожрал Сергея Алиева, и он пополнил собой легионы проклятых и убитых, от которых если что и останется, так только память и боль - родных и близких, фотокарточки в краеведческом музее, в уголке памяти земляков, и, в лучшем случае - флаг на могиле.
Ну, старшине Алиеву еще я посвящу главу в своих записках, которые прочитает чуть больше людей, нежели то их число, что его знали.
