Для Батая отправной точкой экономики становится не дефицит, а избыток. Природа не терпит недостатка: солнце ежесекундно излучает колоссальную энергию, не требуя ничего взамен, растения выбрасывают тысячи семян, из которых прорастает одно, океан впустую растрачивает огромные силы, разбиваясь о берег. Избыток предшествует производству, работе, обмену и нехватке: нужды изначально не существует — её придётся сконструировать из изобилия.

Архаические общества построены вокруг того, как избавляться от неизбежного излишка — «проклятой доли»: ритуальное уничтожение, потлач, жертвоприношения, оргиастические фестивали. Капиталистическая логика, выкристаллизовавшись через протестантскую этику, отказывается признавать существование непродуктивных излишков. Реформация изгоняет трату из сакральной сферы — невозможно купить спасение с помощью индульгенций и благотворительности: накопленный излишек не потратишь с религиозным смыслом, он возвращается в мир полезности, труда и накопления. 

Капиталистическая экономика основана на том, чтобы постоянно пускать все накопленные излишки в оборот: инвестировать, расширять производство, снова инвестировать. Но «проклятая доля» в виде избытка, который не удается продуктивно реинвестировать, продолжает копиться, разбухать — и рано или поздно прорывается: в войнах, кризисах, катастрофах. Ранний Ник Ланд, комментируя Батая, отмечал, что проблема капитализма в том, что перепроизводство трактуется как недостаточный спрос. Все направления мейнстримной экономики озабочены тем, как смэтчить совокупный спрос с производственными возможностями, не проблематизируя саму идею производственного избытка.

Ф. Юнгер, вторя Батаю, отмечает, что в природе царит изобилие — а там, где царит изобилие, не нужно ни рациональное распределение ресурсов, ни рациональная организация труда, то есть работа. Любые подобные формы организации появляются лишь там, где царит нехватка и дефицит. Более того, сама организация становится причиной возникновения дефицита и его постоянного расширения: рационализация производственных процессов и развитие техники ведут к росту технической организации, которая, в свою очередь, требует всё новых ресурсов. Постоянный рост потребления ресурсов (ископаемые виды топлива как древний избыток солнечной энергии — актуализированная «проклятая доля» Антропоцена?) рождает новую нехватку, которую нужно ещё больше рационализировать, то есть ещё интенсивнее внедрять технику и расширять обслуживающую её организацию. Так замыкается порочный круг «растратного хозяйствования».

При этом у технической организации обнаруживается стремление, отдельное от чисто человеческой утилитарности — к «уничтожению субстанции», постоянному потреблению ресурсов и материалов без остатка. Однако вряд ли машины устраивают своеобразный «индустриальный потлач», переводя непроизводительную трату в разряд сакрального. Техническая организация одновременно способствует и накоплению «проклятой доли» в виде перепроизводства продукции (в том числе, если угодно, информационной — привет, ИИ-слоп), индустриального богатства, капитала, и распространению дефицита через истощение природных ресурсов, изобилия экосистем, эксплуатацию человеков.

Более того, машинное потребление у Юнгера остаётся инструментальным по своей природе — это продолжение логики бесконечного возрастания эффективности и полезности (в своей бесконечности теряющей рациональность), а не выход из неё. Совершенство техники — апофеоз существования homo faber, сходящего в конце пьесы с ума. Получается скорее аналог катастрофического взрыва перенакопленных излишков у Батая, и поэтому именно война — идеальное место приложения машины. Юнгеровская техника, таким образом, становится механизмом, который методично готовит этот взрыв, своеобразное анти-жертвоприношение, лишённое суверенного жеста, присущего архаической трате.

Иллюстрация: Giulia Lama — Cronus Devouring his Child