from:adam

Есть тезис, который команды произносят с гордостью: стратегию не пишем, вместо этого быстро проверяем гипотезы. То есть между стратегией и скоростью выбрали скорость, потому что стратегия в этой картине мира что-то долгое и тяжёлое, что мешает бежать. Выбор мнимый.

Хорошая стратегия вообще не про то, сколько её строили и сколько нужно строить. Она про то, понимаешь ли ты систему, в которой работаешь: какие в ней причинно-следственные связи, где узкие места, в какой точке небольшое усилие даёт непропорционально большой эффект. Такое понимание можно собрать за неделю, если знаешь, куда смотреть. Можно не собрать и за год.

Я уже писал, что гипотеза в научном смысле — это описание наблюдаемого феномена, требующее экспериментальной проверки, а «сделаем X, получим Y» — это идея. В бэклоге команд, гордящихся скоростью, чаще лежит именно второе. Поэтому если этого самого понимания системы нет, быстрая проверка гипотез превращается в брутфорс идей в надежде, что какая-то стрельнёт. Скорость тут не спасает, ибо пространство вариантов огромное, а выигрышных в нём единицы.

И даже когда идея стреляет, на следующем шаге это почти ничего не даёт. Гипотеза в стратегии живёт внутри связанного плана, где несколько линий бьют в один рычаг, поэтому её проверка даёт больше, чем ответ на один вопрос. Подтвердилась или нет, картина системы обновилась целиком. Соседние гипотезы стали сильнее или потеряли смысл. Появились новые данные, которые теперь надо объяснять, и следующий шаг выбирается уже из обновленный картины мира. Идея же ничего не объясняет. Проверил, получил плюс два процента к метрике, порадовался и пошёл к следующему, никак не связанному пункту бэклога. Почему сработало и куда копать дальше, непонятно. Знание не накапливается, и даже десяток удачных идей даёт десять локальных улучшений, которые не складываются в одно большое.

Проверять нужно, но без понимания системы проверять нечего, остаётся перебирать идеи и гордо называть это «культурой экспериментов».

Почему карьерная лестница в большинстве компаний сломана?

Типовой сценарий: человек зарекомендовал себя сильным IC, и компания повышает его до менеджера, потому что это единственная доступная ей форма награды за результат. Проблема в том, что быть сильным IC еще не значит быть сильным менеджером, чаще всего это вообще не одно и то же. Это даже не итерация той же роли, а банально другой опыт и другой майндсет: твой результат теперь складывается не из того, что сделал ты, а из того, что сделали другие благодаря тебе.

Получается, что сильнейший индивидуал контрибьютор при таком повышении по смыслу не растёт, а меняет профессию — причём на ту, к которой его никто не готовил и предрасположенность к которой чаще всего никто не проверял.

Поэтому повышать в менеджеры нужно не сильнейших IC, а тех, кто уже контрибьютором ведёт себя как будущий крутой менеджер: проявляет лидерство, делает людей вокруг себя сильнее и думает за общий результат, а не только за свой кусок.

И оказывается, на эту тему есть исследования. На данных 40 тысяч продавцов из 131 компании показано, что фирмы раз за разом повышают лучших сейлзов, и именно эти люди оказываются худшими менеджерами. А лучше всего менеджерское качество предсказывал не личный перформанс, а опыт совместных сделок — умение делать результат вместе с другими, а не в одиночку. Ещё одно насчитало, что компании ошибаются с выбором менеджера в 82% случаев, а сами менеджеры на вопрос, за что их назначили, чаще всего называют успех в предыдущей, не менеджерской роли и выслугу лет.

Stripe покупает OpenRouter за $7B+ при ARR вроде как около $140M. Это 50 годовых выручек, а оценка в 5,4 раза дороже раунда, который закрывали три месяца назад по $1.3B. Первая естественная реакция: «безумие». Но если подумать, то все логичнее.

Это покупка не чужого бизнеса, а своего же. OpenRouter зарабатывает так же, как Stripe: не трогает цену товара (токены проходят по прайсу провайдера), а берёт 5,5% с пополнения баланса. Тупо эквайринг для инференса. При этом Stripe и есть его действующий процессинг: биллинг, налоги и антифрод OpenRouter крутятся на Stripe. Stripe покупает строчку из чужого COGS, в которой сидит сам.

Take rate самого Stripe где-то 0,36% с платежа, а у OpenRouter 5,5%. Доллар потока через роутер приносит в пятнадцать раз больше, чем доллар через Stripe. Поток сейчас в размере порядка $2,5B в год, и он кратно растёт: объём токенов вырос в 5 раз за полгода, до 25 трлн в неделю. Поток при этом этот маржинальный: говорят, издержки у OpenRouter всего 28,5% выручки, то есть валовая маржа как у обычного софта.

Правда, слабое место тут сам take rate. 5,5% за проксирование аномально много. Энтерпрайз выбивает договорные ставки или уходит на прямые контракты, гиперскейлеры уже отдают роутинг в довесок к облаку, а собственного моата у OpenRouter нет: его ценность в том, чтобы уничтожать switching costs при смене провайдера, то есть чужой же moat. Держать такую комиссию можно, только достроив собственные рвы. Switching costs: биллинг, spend management и комплаенс, вшитые в процессы клиента. Scale economies: платежи, антифрод и интеграции с провайдерами дешевеют на объёме, а $2,5B+ расходов в одних руках позволяют выбивать у провайдеров моделей скидки, недоступные мелким шлюзам. Оба скилла, на которых специализируется Stripe.

Так что ставка хоть и агрессивная, но рациональная: покупают шлагбаум на трассе, по которой потенциально поедет весь траффик. Риск не в цене, а в скорости: успеть превратить позицию в моаты раньше, чем бигтех обнулит ценность самого роутинга.

Считаю большим упущением, что название канала Тёмы не "Артём базирует"

Цифра ~50% почему-то часто не пугает людей, когда речь про AI-ассистентов. Каждый второй запрос в стену? Ну ок, бывает, докрутим. Это странно, ибо если переложить те же 50% на более классический продукт, который мы все умеем оценивать, отношение будет другим.

К примеру, интернет-магазин, который не создаёт каждый второй заказ, никто «докручивать» не будет — его чинят в ночь, в дождь, вопреки, потому что всем очевидно, что он сломан. Но представим магазин хитрее: заказ создаётся, а дальше то не доставят, то привезут не то или не туда, то спишут другую сумму. При этом снаружи всё может выглядеть как успех с непоколебимым покерфейсом: корзина, чекаут, «спасибо за покупку».

Ассистенты чаще ломаются именно так. Там, где классический софт падает с ошибкой, LLMки отвечают: «подписку отменил», а по факту ничего не отменил, «операция корректна», а она снесла прод-базу. Ровно тот самый идеальный покерфейс, и у пользователя обычно не хватает компетенций отличить правильный ответ от уверенного вранья.

Отсюда и разница в обратной связи. Косячащий магазин закидают жалобами и единицами в отзывах за день: чтобы понять, что привезли не то, экспертиза не нужна. А к ассистенту человек приходит ровно потому, что сам не знает ответа. Отличить хороший результат от плохого ему часто нечем, так что уверенный бред спокойно собирает свои пятёрки, либо собирает негатив с большой задержкой, либо вовсе выглядит как падающий ретеншн.

Откуда тогда спокойствие команд? Моя гипотеза: дело в лёгкости лицезрения. Метрики магазина дешёвые: доля созданных заказов, SLA доставки, возвраты. Собираются за день и орут с дашборда красными огнями. Если даже никто дашборд не построил, то быстро прибежит СЕО и заставит сделать сэппуку. Метрика качества ассистента дорогая, это тот самый бенчмарк и эвалы и нудные месяцы работы. А пока эвалов нет — нет и дашборда, на котором могло бы загореться красное.

А когда мы измеряем что-то, то часто это улучшаем. Если не измеряется, то «вроде работает» будет достаточно. Дешёвая метрика тычет тебя носом в провал, а дорогая разрешает жить в неведении и называть это оптимизмом.

Так что если у команды ассистента нет бенчмарка и эвалов, это не значит, что у неё нет 50% фейлов. Это значит, что она узнает о них последней.

Понравилась мысль Кагана из свежего эссе. Он, как и многие, ждал, что AI станет уравнителем и обесценит преимущество компаний с сильными инженерами и продуктовой культурой. Но вышло наоборот — они увеличили отрыв.

Преимущество сильных никогда не сидело в скорости производства. Оно сидело в способности выбрать, что производить: культура, стратегия, discovery. AI кратно ускорил первое и не тронул второе, то есть работает мультипликатором, а не уравнителем.

По факту команды используют AI, чтобы быстрее производить артефакты проектной модели (бизнес-кейсы, роадмапы, PRD, код). Проблема проектной модели в том, что модель заточена на output, а не на outcome. Ускорение output при неизменном качестве суждения, что строить, даёт ровно ноль.

Отсюда расслоение вместо уравнивания. По итогу строить стало так легко, что теперь легко бежать не туда в десять раз быстрее.

У Atlassian в исследовании 89% руководителей говорят, что AI ускорил работу, и только 6% уверены, что могут показать конкретный ROI в масштабе организации. Скорость есть, результата нет.

Правда, есть два нюанса. Первый — лаг. Ещё в 1987-м умные люди заметили, что компьютерный век виден везде, кроме цифр производительности, или моторы, которые были доступны с 1880-х, но прирост производительности пошёл только к 1920-м, когда заводы наконец перестали навешивать эти самые моторы на старую схему и перестроили цеха. Второй: если AI ускоряет всех симметрично, преимущества не получает никто, а выигрыш утекает к потребителю. Оба варианта дают то же самое «работаем быстрее, а метрики стоят».

svpg.com/the-ai-productivity-paradox

Дарио Амодей несколько лет ходит по Вашингтону с одной просьбой: дайте государству право выключать опасные AI-модели. Этим летом государство наконец согласилось и первым делом выключило модели самого Дарио.

К примеру, эссе с авиационной аналогией — несертифицированный самолёт в небо не выпускают. Минторг очень проникся и, когда нашёлся джейлбрейк в свежем Fable 5 (неважно, насколько серьёзный), посадил модель вместе с Mythos по всему миру, у всех, включая тех, кто ни про какой джейлбрейк не слышал. Anthropic, естественно, подчинилась и обиделась: называет происходящее недоразумением и замечает, что если так подходить ко всем, релизов больше не будет ни у кого. То есть авиационный регулятор нужен, но чтобы сажал чужие самолёты.

Тем временем OpenAI рапортует, что его агенты на тестах сбежали из песочницы и взломали Hugging Face. Жертва в восторге («It's quite mind-blowing!»), взломщик горд. Половина твиттера, к счастью, считает происходящее скоординированным пиаром, ибо уж больно все довольны для истории про взлом. Хотя для механики неважно, постановка или нет. Даже если инцидент настоящий, произвели, раскрыли и красиво упаковали его сами участники. «Наша модель настолько опасна, что мы сами её боимся» давно перестало быть предупреждением и стало уже отдельным видом рекламного спорта, и продаёт лучше бенчмарков.

Умберто Эко всё это уже написал. В «Маятнике Фуко» трое редакторов выдумывают всемирный заговор ради интеллектуальной игры, одержимые принимают План всерьёз, и выдумка убивает своих создателей. Лабы годами производили нарратив «мы строим нечто страшное»: эссе про биориски, модели «слишком мощные для публики», отчёты о том, как Claude шантажирует инженеров. Это отлично работало на найм, оценки и статус пророков. Проблема в том, что чиновники не различают маркетинговый хоррор и реальную угрозу. Они прочитали всё буквально и достали единственный знакомый инструмент — дубину. Самосбывающееся пророчество в чистом виде: хотели, чтобы к угрозам относились серьёзнее? Отнеслись. К вам.

Письмом из Минторга нельзя выключить модель в Ханчжоу. Давление на Китай вообще даёт обратный эффект: экспортный контроль на чипы подарил Huawei защищённый рынок, Nvidia оттуда выдавили, и топовые китайские модели теперь тренируются на собственном железе. Чем сильнее жмёшь, тем быстрее у них растёт свой стек.

Регулятор, которого так просили, дотягивается ровно до одной категории игроков — до тех, кто его просил.

Диагноз в книге сильный, но решение вызывает много вопросов.

Рис не прячет провалы, у него целый каталог, и он честно оговаривается, что это лишь верхушка айсберга. Только все смерти там про компании, которые погибли без mission-lock, от захвата и коррупции. Это доказывает, что защиты им не хватало, но ничего не говорит о том, работает ли защита, когда она есть. Компаний, которые mission-lock как раз поставили и всё равно умерли из-за него — не подняли денег, не смогли перестроиться, застряли в отжившей миссии, — в книге не найти. Свою же защиту на прочность Рис не проверяет ни разу. С доказательствами превосходства примерно та же история: он обещает «overwhelming evidence» и кейсы, которые всё докажут, а на следующей странице пишет «however» и оговаривается, что миссийные компании выигрывают не всегда. Сами кейсы — Costco, Patagonia, Vanguard, Bosch, Zeiss, все до одного выжившие. Кто разорился из-за самой конструкции, в выборку не попал.

Сама защита у Риса устроена умнее, чем кажется на первый взгляд: глава про governance называется «Конституционное управление», а структуру Patagonia он описывает как несколько ролей, которые держат друг друга в узде: попечители траста, протектор, борд, директора фонда. Проблема в том, что подбирали их всех по одному признаку, преданности миссии («члены семьи и давние советники с доказанной лояльностью»), так что контролируют друг друга по сути свои же. Настоящие сдержки и противовесы держатся на том, что у ветвей разные интересы и разный источник власти: парламент не выбирается президентом, а суд не подчиняется парламенту. У Риса же и страж миссии, и тот, кто должен его сторожить, растут из одного корня и смотрят в одну сторону. Если страж со временем поедет крышей или потихоньку сдрейфует, а протектор из той же обоймы этого не заметит, поправить его будет некому. «Миссия обладает высшей властью» звучит красиво, но толкует эту миссию всё тот же узкий круг людей, и реальная власть, конечно, у них. И ведь Рис это по сути признаёт сам: в эпилоге он пишет, что любой инструмент из книги обратим, а всеми этими структурами можно и «отмыть собственную коррупцию». То есть «Incorruptible» — обещание на обложке, от которого автор на последних страницах аккуратно отступает.

На упрёк в негибкости Рис тоже отвечает: структура, мол, «не смирительная рубашка», формулировку цели можно править когда угодно, подстраивая её под меняющийся рынок. Но этим он и подрубает сук: если цель правится когда угодно, то какой же это замок и где обещанное «захватить невозможно». А кто проводит грань между «уточнить формулировку» и «сменить миссию», решают опять же те самые попечители. И берёт он только удобный случай — когда миссия по-прежнему верна, а меняется лишь то, как её произносят вслух. Неудобный обходит стороной: рынок разворачивается так, что сама миссия начинает компанию убивать, и спастись можно, только отказавшись от неё. Вот тут mission-lock и запирает намертво, ведь «пересматривать, но не бросать» прямо отрезает единственный ход, который спас бы бизнес. Чем жёстче заперта миссия, тем труднее развернуться, когда она устарела, — и этот размен Рис не проговаривает.

По мне, самое ценное в книге — это диагноз, и он никуда не девается от всей критики выше. «Финансовая гравитация» удачно переводит разговор о том, почему хорошие компании портятся, с морали отдельных людей на устройство самой системы, и governance Рис теребит вовремя, ведь большинство фаундеров правда сваливают его на юристов и потом на этом горят. А дальше книга оверселлит. Доказательства: одни выжившие, стража стерегут свои же, замок плохо гнётся, когда мир вокруг меняется, да и весь рецепт заточен под тех, кому внешние деньги не очень-то и нужны — та же Patagonia это ход миллиардера, для которого рост прибыли уже не так экзестенциален, а $17,5 млн налога на всю конверсию просто мелочь.

Значит ли это, что рецепт и фреймворк в книге нерабочий? Вряд ли, но и не серебрянная пуля, а, скорее, стредство, требующее осознанного размена.

Хороших людей гравитация согнёт всё равно — спасает только структура. Весь вопрос в том, какая. Рис выстраивает лестницу защит по прочности, и большинство того, за что хватаются основатели, стоит на нижней ступени.

Нижняя ступень — суперголосующие акции (supervoting): у основателя, допустим, десять голосов на акцию, у публичных инвесторов один. Так сделали Пейдж и Брин при выходе Google на биржу в 2004-м. Работает, пока основатель на месте. Джефф Лоусон держал контроль над Twilio через суперголоса с оговоркой о деактивации (sunset) на семь лет. Через полгода после того, как условия сработали и голоса выровнялись, его вышибли активисты, владевшие меньше чем половиной процента компании. Суперголоса привязывают контроль к человеку, а человека можно уволить или дождаться, пока истечёт срок.

Ступень выше — конституционное управление: право защищать миссию вшито прямо в устав. New York Times сто лет держит редакционную независимость через акции класса B: семья Окс-Сульцбергер владеет 20% капитала, но контролирует 70% мест в совете, и это выстояло через кризисы, когда другие газеты резали редакции. Alibaba пошла иначе — 17 давних сотрудников коллективно выдвигают большинство совета. Страж миссии (mission guardian) не обязан быть основателем.

Самая прочная ступень — разделить деньги и власть. Обычно владение связывает в один узел две вещи: экономику (кому идёт прибыль) и контроль (кто принимает решения). Рис предлагает их развести: инвесторам оставить экономику, а власть запереть в отдельной сущности, заточенной под миссию. Эту сущность он называет Spiritual Holding Company (SHC). Это отдельная, автономная, бессрочная структура (траст, фонд или кооператив), которая переживает любого основателя и инвестора и при этом не мешает привлекать внешний капитал.

В 2022-м все акции Patagonia перешли двум новым структурам. Purpose Trust получил все голосующие акции — это 2% капитала, но 100% контроля над компанией. Остальные 98% (неголосующие) ушли в Holdfast Collective, который с них финансирует борьбу с изменением климата. Контроль и деньги оказались в разных руках.

Anthropic в 2023-м учредил Long-Term Benefit Trust — purpose trust по делавэрскому праву с «золотой акцией»: у траста реальная власть над советом, но ноль экономики, попечители не получают ни доли, ни прибыли. Его единственная работа — сохранять миссию, чтобы разработку ИИ не перекрутило, сколько бы триллионов ни стояло на кону.

На бирже Копенгагена компании под управлением фондов — минимум половина капитализации, среди них Novo Nordisk, Carlsberg и морской гигант Maersk. В США миллионы людей держат деньги в кредитных союзах — кооперативных банках без внешних акционеров, которыми владеют сами клиенты. В Новой Зеландии кооперативы дают 20% ВВП.

Сильные структуры вшивают миссию в саму компанию. Она переживает уход основателя — момент, на котором обычно всё и ломается.

Хот-дог с газировкой в Costco стоит $1.50 с восьмидесятых. Биг-Мак за то же время подорожал с $1.60 до примерно семи долларов. Когда операционный директор предложил поднять цену, Джеймс Синегал СЕО Costco ответил: «Поднимешь цену на хот-дог — убью. Разберись».

Стандартный плейбук: поднимай, когда можешь. Но, похоже, Синегал знал соблазн лучше своих подчиненных: «Поднимаешь цену на кетчуп на три цента, никто не заметит. Три процента на всём — плюс пятьдесят процентов к прибыли до налогов. Это как героин: чуть-чуть, потом ещё чуть-чуть». В 2023-м Costco продала под двести миллионов комбо. Каждый доллар наценки — лишние $200 млн чистыми. Чтобы удержать $1.50, в 2008–2009-м они построили собственные заводы по хот-догам.

Рис называет это «harder is easier»: трудный принципиальный выбор запускает magnetic powers, доверие и лояльность, которые дальше удешевляют всё остальное. Одной последовательности мало, наркоман тоже последователен. Тянет притягательность самой миссии: люди хотят быть частью такого мира. Отсюда фанатичные клиенты, дешёвый найм лучших, партнёры и инвесторы, которые покупаются на твою картину мира вместо того, чтобы гнуть тебя под свою.

Cloudflare годами продавала шифрование как платную премиум-фичу, один из главных поводов проапгрейдиться. На встрече один из инженеров спросил: миссия у нас — лучший интернет? Шифрованный интернет лучше нешифрованного? Тогда почему за шифрование берём деньги? Мэттью Принс глава Cloudflare мог объяснить, почему так нельзя: шифрование стоит денег -> потеряем выручку. Вместо этого сказал разобраться. Команда месяцами снижала себестоимость шифрования, переписала компрессию на ассемблере, продавила сделку с центрами сертификации. Сегодня через Cloudflare идёт 20% веб-трафика. Бесплатная раздача самой дорогой фичи стала доказательством характера.

Отказ от лёгких денег по сути работает как ров. Рис заявляет, что mission-locked компании системно обыгрывают обычных: доходность выше, живут дольше, при этом прибыльнее. При этом они не теряют привлекательности для инвесторов, а, скорее, наоборот.

Но магнетизм миссии притягивает не только клиентов и таланты. Хищников тоже.

Когда успешную компанию перекручивают на короткие деньги, обычно винят конкретных людей: зашли оппортунисты снять кэш и выйти. По этой логике достаточно держать таких подальше от борда, и ты цел. Incorruptible строит объяснение комплекснее. Компании из разных индустрий, с разными миссиями и основателями сходятся к одинаковому финалу: бюрократия, короткий горизонт, выхолощенная культура, одинаковые пресс-релизы. Будь дело в отдельных жадных людях, разброс был бы шире. Одинаковость исходов выдаёт силу, которая работает поверх конкретных людей. Рис зовёт её финансовой гравитацией (financial gravity).

Финансовая гравитация — давление, которое тянет людей и организации к финансовым ценностям ради успеха в будущих сделках. Растёт из неравенства ресурсов: кто-то держит капитал, кто-то твой заработок, кто-то оценку компании. Хозяина у неё нет, а чувствуют её все.

Гравитация захватывает и тех, кого нанимают защищаться. Независимый директор, эдвайзер, твой юрист двигают «best practices», которые вычищают миссию, при том что у них фидуциарный долг перед твоей компанией. Двигает ими career equity: свою репутацию и будущие контракты они ценят выше миссии компании, которую сейчас обслуживают. Их интерес в системе, твоя компания для них один из проходящих клиентов. Они захвачены и часто сами этого не замечают.

Большинство governance-экспертов считают, что если кто-то даёт за акцию на доллар больше рынка, борд обязан согласиться. Кто покупатель и зачем — юридически неважно. Когда Маск попятился из сделки по Twitter, фидуциарный долг заставил борд Twitter засудить его, чтобы дожать сделку, к которой у самого борда были вопросы.

Кадрами это не чинится. Раз это системная сила, «наймём хороших и не пустим оппортунистов в борд» её не отменяет: хороших гравитация гнёт так же. Чинит структура, governance, который зашивает миссию в устав так, что перехватить контроль и перекрутить бизнес почти невозможно. От этого зависит, строишь ты продукт или каждый квартал отбиваешь его от секвестра.

У Эрика Риса (того самого автора Lean Startup) вышла новая книга — Incorruptible. Читаю, оч нравится и сильно резонирует, впечатлениями поделюсь отдельно, а пока разберу, что про неё написал Марти Каган.

Всю карьеру Каган повторял: сильный продукт — вот что делает компанию сильной. Теперь поправка: продукт необходимое условие, но не достаточное, а иногда именно он компанию и губит. Звучит вывернуто, но логика простая: как только ты доказал, что умеешь делать хорошие продукты, компания становится лакомой добычей для оппортунистов. Приходят люди с другим интересом: быстро снять кэш и выйти. Заходят в борд, меняют основателя, вычищают миссионеров, за пару лет выжигают культуру, и то, что собиралось годами, схлопывается.

Каган бывало умолял советы директоров не выкидывать лидеров из-за одного слитого квартала: просадки бывают у всех, смотрите на длинный горизонт, вы и себе роете яму. По факту, редко работало, и Каган отмечает это, как свой слабый скил. Убедить инвестора, который в продукте не шарит, почти никогда не получалось. Как правило, это не болячка хрупких стартапов, так же перемалывает и зрелые компании.

Годами он считал это просто платой за живую экосистему. Неизбежное зло, забей, занимайся тем, что в твоей власти.

Книга Риса заставила его в этом усомниться. Если Lean Startup была про то, как построить сильный продукт, то Incorruptible — про то, как построить компанию, которую у тебя не отнимут. И защита тут не продуктовая и не культурная, а скучная — корпоративное управление. Структуры, которые Рис зовёт mission-locked: миссию юридически зашивают в устав так, что перехватить контроль и перекрутить бизнес на короткие деньги технически невозможно.

Каган же governance всю жизнь держал за тему для юристов, сам туда не лез, спихивал на аутсорс, но книга его натолкнула на осознание ошибки. И книгу читает почти как приговор юристам, бизнес-школам и консультантам, которые должны были компании защищать, а в итоге просрали все полимеры.

И почему это вообще про продакта, а не только про основателя. От того, как устроено владение компанией, тихо зависит, дадут тебе делать нормальный продукт или ты каждый спринт/квартал/ревью будешь отбиваться от секвестра. Неочевидно, если ты привык мерить компанию продуктом, а не тем, кто ей рулит и на каких условиях.

https://www.svpg.com/great-products-bad-companies/

Один из лучших способов повесить молчание на митинге в корпе — спросить "Зачем вы это делаете?"