Любовь и работа

Мне уже все понятно про это, почему эти ситуации появляются снова?

Речь пройдет про два больших и очень важных процессе у терапии: про проработку и интеграцию травматического опыта в психическое

Понимание, конечно, важно.
Но чувствам требуется больше времени.

Поэтому мы возвращаемся к одним и тем же историям. Иногда с ощущением: сколько можно, мы ведь уже это обсуждали. А потом в знакомом рассказе впервые появляется злость. Или печаль. Или просто: «Мне тогда очень нужен был кто-то рядом».

Тут психоанализ принес нам разочарование еще в прошлом веке. Психике нужно время, чтобы на место понятным паттернам пришли новые. Для этого нам необходимо прожить другой опыт, побыть в нем и понять, что так тоже можно. Этот опыт как правило мы проживаем в кабинете аналитика.

А дальше происходит интеграция, когда у пережитого появляется место в собственной истории. О нём можно вспоминать, чувствовать боль, но при этом знать: сейчас я здесь, и у меня есть возможности, которых тогда не было. И сегодня я могу выбирать в сложные моменты действовать по-другому.

Мы не можем переписать свою историю или стереть память. То, что случилось, остаётся частью жизни.
Просто для самой жизни постепенно становится больше места.

Почему нас так привлекают недоступные

Пока человек держит дистанцию, остаётся место для фантазии: вы додумываете, что он чувствует, каким он станет, как всё будет, когда наконец сложится. Пока кто-то молчит, мы можем придумать за него лучшие ответы.

Но есть еще одна простая, но не очень приятная вещь.

Недоступный не может нас бросить - он ведь никогда с нами не был.

Мы рискуем только мечтой.

С тем, кто рядом, так не получится. Там нас видят вблизи, там можно разочароваться и разочаровать.

«Сильная женщина» - комплимент, который никто никогда не просил.

В психоанализе есть идея развития ребенка из периода полной зависимости в младенчестве к относительной в более зрелом возрасте. Заметьте, не полной, а относительной.

Потому что зрелость - это не тотальная свобода от других. Это способность зависеть, не разрушаясь. Довериться и остаться собой.

Мы же иногда носим свою автономию как броню и называем её достижением.

Не просим о помощи, потому что просить унизительно. Если считают нужным, помогут и без просьб.

Не говорим «мне тяжело», потому что это выглядит как требование. И необходимость для другого действовать вместо нас.

Мы всё делаем сами, и делаем хорошо, и не понимаем, откуда берётся эта плоская, ровная усталость, которая не проходит даже после отпуска.

Потому что «я всё могу сама» выглядит как сила. А по факту это ранняя капитуляция.

Где-то в раннем детстве был опыт, в котором нужда осталась без ответа. Мама, которая была занята. Или которая сама нуждалась в поддержке и не могла выдержать ещё и детские переживания. Взрослые, рядом с которыми безопаснее всего было быть «беспроблемным» ребёнком.
В такой ситуации ребенок довольно рано делает простые выводы. Просить бесполезно, хотеть чего-то небезопасно, привлекать внимание - чревато последствиями. В идеале - не нуждаться вообще.

Женщина, которая всё тянет одна, не выбирала это. Она однажды поняла, что другого способа нет, и с тех пор ни разу не проверяла, изменилось ли что-нибудь.

А еще «Я всё сама» - это способ не давать другому шанса. Не дать разочаровать. Не дать подвести. Но заодно и не дать позаботиться, не дать оказаться надёжным, не дать быть нужным.

Мы защищаемся от предательства и попутно отменяем возможность близости. Потому что близость начинается там, где я позволяю тебе быть мне необходимым.

Зрелость - не в том, чтобы ни в ком не нуждаться. Она в том, чтобы уметь сказать «мне нужно» и не рассыпаться от собственных слов.

Когда вы последний раз просили о чём-то, что было вам действительно важно?

Если я все буду делать правильно, меня выберут

Если я подберу нужные слова, выполню все задания, поставлю все галочки. Буду достаточно умной, красивой, понимающей. Вовремя промолчу, где нужно - поддержу. Со мной захотят остаться. Не могут не захотеть.

У этой надежды может быть своя история. Например, когда в детстве именно за успехами следовали самые тёплые моменты: на нас смотрели с гордостью, интересовались, хвалили. И постепенно могло появиться ощущение, что к близости есть понятный путь: нужно хорошо постараться.

• Какой нужно быть, чтобы он захотел семью?
• Что ещё сделать, чтобы меня заметили?
• Как объяснить свои чувства, чтобы меня наконец услышали?

Можно очень долго жить с внутренним ощущением, что тебя вот-вот выберут. Нужно только ещё немного поработать над собой. Стать спокойнее, интереснее, меньше нуждаться во внимании. Научиться говорить о своих желаниях так, чтобы никого ими не побеспокоить.

Но особенно больно, когда мы всё сделали правильно, а нас всё равно не выбрали.

И тут очень сложно встретиться с тем, что чужой выбор не полностью в нашей власти. У другого человека есть свои желания, ограничения, страхи. И даже наша самая высокая «успеваемость» не может гарантировать его любовь.

В этом месте бывает много боли. И постепенно может появиться пространство для вопросов, которые раньше словно не имели значения:

- А мне самой хорошо рядом с ним?
- Мне подходят эти отношения?
- Я могу здесь сердиться, уставать, чего-то не знать?
- Я вообще выбираю этого человека? Или так стараюсь, потому что очень хочу, чтобы он выбрал меня?

Для внутренней отличницы это непривычный поворот. Столько лет она училась угадывать правильный ответ.

А теперь ей предстоит услышать свой.

Горе опустошает мир. Меланхолия опустошает нас

Мы привыкли думать, что горе - это когда очень больно. И что чем сильнее боль, тем глубже потеря.

Психоанализ разделяет горе и меланхолию. При горе пустым становится мир. При меланхолии - Я.

Горюющий знает, что он потерял. Ходит по опустевшим комнатам, натыкается на вещи, на неотправленное сообщение и каждый раз заново отсоединяет себя от того, чего больше нет. Медленно, по одному воспоминанию. И тогда этот процесс конечен.

Меланхолик не знает. Точнее - знает кого, но не знает что. Что именно ушло вместе с этим человеком, этой должностью, этим городом. (горевать ведь можно не только по людям) Потеря есть, а предмет её ускользает.

Человек, который говорит: «я потерял хорошее место, мне жаль, я ищу дальше», горюет. Человек, который через полгода говорит: «я, видимо, ничего и не стоил»говорит уже не о работе.

Потому что вместе с должностью иногда теряется не должность. Теряется тот, кем мы были, пока она у нас была. И это «что» опознать труднее всего: у него нет названия, его не вписывают в трудовую книжку.

Вместо того чтобы отпустить объект психика его вбирает. Оставляет внутри. И вся обида, вся ярость, всё невысказанное, что было адресовано ушедшему, находит новый адрес. Себя.

Работа горя заканчивается. У меланхолии окончания нет, потому что нельзя доработать то, у чего не назван предмет.
И единственное, что здесь вообще возможно, это не утешение, а называние. Понять, что именно ушло. Не кто.

Мы никогда не влюбляемся впервые

Есть много идей, как и по какому принципу мы выбираем себе партнеров. Сходимся по травмам, выбираем копию отца или матери или наоборот, как нам кажется, полную противоположность им.

Мы влюбляемся не в того, кто похож на отца или мать. Мы влюбляемся в те условия, при которых эта любовь была возможна.

Поэтому с точки зрения психоанализа первичный объект, а именно его мы ищем в партнере, это не какой-то человек, а способ, которым к нам когда-то обращались.

Ритм появления и исчезновения. Мера тепла, доступная по умолчанию и та цена, которую за нее приходилось платить. Как здесь любят, за что, при каком условии и что нужно делать, чтобы это не потерять.

Иногда мы ищем не тех, кто нас любил. Мы ищем тех, кто недолюбил. И надеемся, что в этот раз итог будет другим. Потому что психика всегда возвращается туда, где есть незавершенность.

Место занято

Друзья, продолжаю отвечать на ваши вопросы. Сегодня такой «почему нет отношений в 30 лет?»

В психике нет абсолютной пустоты. Место, которое кажется свободным, обычно свободно только с той стороны, откуда мы смотрим.

Занимать место может кто угодно.

Мать, чьё несчастье мы до сих пор сопровождаем, потому что быть счастливее неё означало бы предать.

Отец, который не выбрал, и с тех пор ни один выбор в нашу сторону не выглядит настоящим.

Тот, кто сказал «может быть, когда-нибудь, посмотрим» и этого хватило на много лет.

Бывший, с которым давно всё кончено и ничего не закончено.

Иногда это даже не конкретный человек. Версия себя, которая должна была случиться к тридцати. Ей тоже нужно место, и она его получает.

Конечно, без контекста, отвечать на такие вопросы невозможно. Совершенно точно люди рядом появляются. Но что происходит дальше? По какой причине не складывается пара? Просто «не то»? Чье место он пытается занять?

А главное, отсутствующий, он вне конкуренции. Он не ошибается, не опаздывает, не ранит чувства, не подводит. Эту войну живому человеку не выиграть.

То, чего ты жаждешь больше всего - это то, что ты никогда не сможешь видеть.
А то, чего никогда не сможешь иметь - это то, что у тебя уже было.
То, что ты потерял.

Поделитесь впечатлениями, друзья, какие образы и сцены понравились больше всего?

Вы устали не от людей. Вы устали быть удобными.

Когда к вечеру ни на что не осталось сил. Хочется тишины, закрытой двери, чтобы никто ничего не просил.

Мы называем это интроверсией. Усталостью от общения. Тем, что вокруг слишком много людей.

Очень часто, мы устаем там, где всё время приходится быть удобным.
А быть удобным - это работа. Непрерывная, незаметная, неоплачиваемая. Отследить своё лицо. Смягчить отказ. Проглотить возражение. Остаться человеком, с которым легко.

В психоанализе есть понятие ложного Я.
Оно вырастает там, где однажды подстроиться оказалось безопаснее, чем предъявить себя.

Может быть наша спонтанность встретила холод, а послушание - принятие. И мы усвоили раньше всех прочих навыков: чужая потребность важнее своей.

«Ложное Я скрывает и защищает Я истинное.» Дональд Винникотт

Иногда я прошу клиентов в середине дня спрашивать себя «как я сейчас?» и часто ответ «ну, нормально» или совсем ничего.

Мы годами шлифуем себя под удобную версию. А потом удивляемся, почему нас любят только при условии этого удобства.

Может быть отдых это не про тишину от людей, а возможность не пристраиваться, а быть собой.

«Нет» - это одна секунда. Всё остальное начинается после.

Говорят, что нужно научиться говорить людям «нет».
Как будто это «нет» просто отсутствует в лексиконе.
Но те, кому оно даётся тяжелее всего, обычно прекрасно знают, что сказать. Слово есть. Оно всегда было.
Невыносимо не произнести его, а пережить то, что наступает через секунду.

Эта пауза. Лицо, которое меняется. Холодок в ответ. И следом - вина, приходящая ровно, как налог.

Мы боимся не отказа. Мы боимся на короткое мгновение оказаться плохими. Перестать быть удобными.

Психоанализ часто описывает детей, которые слишком рано научился считывать чужое настроение раньше собственного. Такой ребёнок вырастает чутким. И почти неспособным на «нет», потому что когда-то это «нет» грозило потерей. Уступчивость стала не выбором, а условием, при котором тебя продолжают любить.
Взрослый человек это перерос. Но внутри всё ещё живёт тот, для кого чужое разочарование звучит как приговор.

Поэтому работа здесь не в словах. Не в интонации, не в заранее заготовленной фразе.
Работа в том, чтобы остаться стоять в тишине, которая откроется после. Позволить другому быть разочарованным и не броситься тут же всё чинить. Выдержать чужое лицо. Выдержать собственное чувство, что ты сделал что-то непоправимое.
Хотя не сделал.

Отношения, которые выдерживают наше «нет», становятся настоящими. Те, что рассыпаются от одного отказа, настоящими и не были. Это был договор о нашем удобстве.

Может, вопрос вовсе не в том, умеем ли мы говорить «нет». А в том, сколько мы способны выдержать после, не забирая слово обратно.