Подобие звезды по образу окурка

В 1987 году первая католичка, ставшая профессором католической теологии в университете Эссена, Ута Ранке-Хейнеманн заявил, что рождение от Девы — верование, а не факт. Католические власти добились ее увольнения из университета.

Карл Барт заявлял, что теологи, отрицающие рождение от Девы, не должны публично учить.

Большой Барт смотрит на тебя.

На Рождество 2009 года церковь св. Матфея в Окленде (Новая Зеландия) вывесила плакат, изображающие головы Марии и Иосифа на кровати, бок о бок, Иосиф выглядит грустным, Мария смотрит в небо. Подпись: «Бедный Иосиф. Трудно повторить сделанное Богом» (God was a hard act to follow).

Основной аргумент против рождения от Девы — рассказов о Боге, который осеменяет девственницу, было много.

Аргумент и слишком слабый, и слишком сильный.

Слишком слабый, потому что если в магазине много поддельного вина, это не означает, что все вино в магазине поддельное.

Слишком сильный, потому что эта логика отрицает не только рождение от Девы, но и воскресение, и вознесение, и всё=всё-всё.

В евангелии от Иоанна Иисуса дважды называют сыном Иосифа. Означает ли это, что Иоанн не знал о рождении от Девы или отрицал рождение от Девы? Не обязательно, ведь Иосиф не выгнал Марию, как хотел сперва, а стал ее мужем.

Интереснее, что Марк изображает Марию критически: она хочет прервать проповедь Иисуса, Иисус противопоставляет Марии слушателей. У Иоанна Мария изображена совсем иначе. Тут один из тех случаев, где Марк (а за ним Матфей и Лука) меняет оценки, данные Иоанном.

Вопрос-то ведь в другом: Марии было сказано, что Иисус будет спасителем Израиля, но Ей не было сказано, что для этого Ему придется сперва погибнуть на кресте. Что же удивительного, что Она пыталась спасти Его от такой смерти? Она это и делала для того, чтобы сбылось пророчество — другого способа осуществления Она не представляла. И это, прямо скажем, очень естественно и логично.

ТРОПЫ ОДИССЕЯ, КУРИНАЯ ТРОПКА ИИСУСА

Гомера, конечно, надо читать с подстрочником. Смотрю новый перевод на русский, Григорий Стариковского. Издано роскошно, на изумительной верже, правда, почему-то на обложке «Гомер» и «Одиссея» стилизовано под клинопись, а на заду иврит.

Итак:

«Муза, скажи мне об изворотливом муже»

«Мать, мать, мать», — привычно откликнулось эхо.

Первое слово — «Андра». И это не «муж», а «мужчина», в крайнем случае — «человек». Но главное — это первое слово!

Мужчину мне опиши, муза.

Ну, дальше уже, конечно, и подстрочник не поможет, потому что такое «политропон»?

Забавно, что как раз в русском есть точно от того же ужасно древнего корня слово — «тропа», и обозначает оно ровно то же, что в обороте «литературный троп» — «оборот». Литературный оборот. Одиссей поворачивался? Вся поэма о том, что есть прямой путь — из Трои до Италии по прямой как от Москвы до Питера, а есть извилистый, петляющий. В английском этому соответствует turn-about. Одиссей — мужик, которого покрутило по свету как Веничку по дороге из Камергерского до Кремля закрутило аж до Петушков.

В Евангелии «тропос» есть — в Деяниях 13:18 — «тропофорос». Тут «троп» — характер, манера поведения. «Тропофор» — тот, кто кротко выносит чужой характер (очевидно, нелегкий). Метафора тропы как направления, направления мыслей, нравственных привычек. У святых отцов «тропос» — это особенность чего-то существенного, например, отдельный топос у души, отдельный у тела.

Сам Спаситель «тропос» употребляет только один раз — когда сравнивает себя с курицей, которая хочет собрать птенцов, то говорит «он тропон» — «по тропе», «по образу». Только вот человек создан «по образу Божию» — и тут не тропа, а икона. Наверное, потому что «оборот» — это движение, а «образ» — это нечто статичное, неподвижное. Политропон, выходит, что-то вроде «многогранного», человека с тысячью лиц. Но никоим образом не «изворотливого». Изворотлив мошенник, преследующий личную выгоду. Трикстер ничего и никого не преследует вообще. Одиссей не преследует, Одиссей — следует по извилистой тропе удивления.

Отец Александр Мень сравнил послания апостолов с уютной долиной, а четыре евангелия — с горой. Чтение посланий — милое дело, а чтение евангелий — подъем к небу, к Богу, на Синай.

А может, наоборот? Послания — это очень мачисткое бегство от Бога в богословие, в заумь, это склоки в альпинистском лагере, это вечная необходимость зависеть от напарника, это кислородное голодание и вечно теплый скверный чай — на Эльбрусе вода закипает при 80 градусах.

Евангелия, формально, по композиции, придуманной кем-то одним из этих четырех авторов — то ли Марком, то ли Иоанном, неважно, перед нами четыре вариации одного текста — евангелия формально это еще одна жизнь очередного Моисея, но реально, по сути, Иисус забегает на очередной пригорок только, чтобы сбежать вниз, увлекая за собой тех, кто собрался пожить в сияющем городе-на-горе. То-то у Луки нагорная проповедь произносится под горой, а у Иоанна от гор осталась только убогая кочка Голгофы у автостанции.

Да, в биографии и речах Иисуса много традиционной риторики про дорогу, дерек, дао. Широк дао, ведущий к погибели... Альпинистская, автостопная риторика. Мужская донельзя. К счастью, в евангелии не меньше, а то и больше про дом, бет, прямо начиная с родов в Хлебодомске до «се, оставляется бет ваш пуст». Путь — не на Синай, подымай ниже — в Дом Отца. Только мужчина может мечтать о пире, где стол на всю планету. А если дождь? А ветер? А где продукты держать? Нет уж, путь — это всегда путь в дом. Более того, как линия состоит из точек, так путь состоит из множества домов. В этом смысле мужская романтика пути и бездомности глубоко вторична по отношению к романтике дома. Голгофа великое дело, но Голгофа вторична к воскресению, романтика вторична, любовь первична, и Синай всего лишь закладной камень в Доме Божием.

Современность, «модерн» это глубочайший конфликт между личностью и коллективизмом. Не между личностью и коллективом! Личность реальна, коллектив не существует — есть лишь личность, прикрывающаяся коллективностью, и личность, которая не прячется в фикцию «мы».

Это не прямой конфликт. Это два разных типа жизни. Коллективизм создает идею «нациии», деления мира на «национальные государства». Все проблема решать надо, создавая очередной коллектив. Евреям, шотландцам, тутси, курдам плохо — создать для них отдельное национальное государство, «очаг». Все зло от плохих коллективов, добро — хороший коллектив.

Параллельно развивается личность. Личность как личность иначе мыслит, иначе себя ведет. Она не требует, чуть что, создания для себя особой группы, страны, союза, цеха, сословия. Она и не эгоистична. Различие между евреем, который от погромов едет в Палестину и там гнобит палестинцев, гнобит коллективно, кибуцно-моссадно, и евреев, который едет в Америку и там выстраивает себе особняк, — не так уж велико. Эгоизм, который реализовался через коллектив, и эгоизм, который реализовался через индивидуализм, это все равно эгоизм, а не персонализм. Эразм, Эйнштейн, Гротендик — и не коллективные единицы, и не индивидуалистические единицы. Они — личности.

АРЬЕРГАРДНОЕ МИРОЛЮБИЕ

Возмущаться Трампом, что он грозит Ирану, но не приводит угроз в исполнение... Возмущаться бойней в Иране, потому что из-за инфляция во всем мире... Возмущаться бойней в Палестине, потому что там детей убивают... Возмущаться войной в Украине, потому что там международные законы нарушены...

Все это арьергардные бои со злом. Люди принимают главное — что война в принципе нормальное дело, только вести ее по правилам (древнеримская концепция), что можно убивать без разбору — ну, «коллатеральный ущерб», но детей лучше убивать поменьше и, главное, чтобы бензин не дорожал...

Арьергардные бои иногда выигрывают, армия спасается. Но куда в итоге попадают спасшиеся? Да в очередной круг ада. И мы живем в очередном кругу ада. Где жалуются на то, что варвары вроде Путина, Натаньяху, Трампа разрушили такую замечательную цивилизацию. Цивилизацию викторианства, которая вела войны только цивилизованно, обставляя каждое убийство длинными потоком возвышенных слов. Теперь убийств — тупых, из корысти и эгоизма — столько же, а вот слова стали не те, не те... Гладстон выражался вона как красиво — прям как Дизраэли, а Трамп как выражается? Как ярмарочный зазывала, фи! Ну, варвар...

Нормально вести авангардный бой. Говорить, что война плоха не потому, что убито шесть миллионов детей, а потому, что нельзя убивать ни единого человечика. Ни единаго! Плохо воевать не потому, что бензин, а потому что человек. Нельзя вторгаться не потому, что бумагу подписали, а потому что нельзя.

Современная война стала бесконтактной, дистанционной. Человек сидит в кабинете, жмет кнопки.

В средневековом трактате о капелланстве прежде всего разбирается проблема: солдат жалуется, что он не решается воткнуть копье в противника. Военное обучение прежде всего учило этому снятию внутреннего нравственного запрета на убийство. Об этом отлично и часто писал Толстой, который как артиллерист уже знал дистанционную войну, но окровянился и в обычной войне, где штыком вспарывали грудь Жана, Джона, Ганса.

Теперь убийства нет, есть нажатие кнопки.

Кому-то это не нравится, и люди ищут видео, где дрон налетает на человека, который в ужасе таращится и машет руками. Смотрящий получает удовольствие. Он оправдывает себя тем, что этот ролик запугает врага, но это вольное или невольное заблуждение. Врага такой ролик только ожесточит, а в том, кто отождествляет себя с дроном, он лишь поощрит мстительность, злобу труса, который сам даже кнопок не нажимает, но лишился привычного образа жизни, привычного покоя.

Реально, на уровне тела, война перестала быть повседневной реальностью для всей страны. Страдает реально меньшинство, по линии соприкосновения. Даже бомбежки затрагивают меньшинство. Поэтому действия Израиля и США в Иране, Ираке, Палестине — не война в прошлом смысле слова. Стараются, правда, представить дело так, что и американцам с израильтянам как странам, как народам, грозят страшные повседневные опасности — а вот могут ракеты прилететь, а вот теракты, а вот подростки камни бросают — но это обман и самообман. Реально, как в старину, от войны страдают те, на кого напали под тем или иным предлогом — иракцы, иранцы, палестинцы. А у напавших разве что бензин подорожал, но для них это ужас страшнейший.

Война перестала быть для одной из сторон контактным ужасом — а то и для обеих сторон. Но она стала бесконтактным ужасом. В старину, да и сейчас, реально боялись врага немногие, те, кто в армии или в зоне боевых действий. Там долго и глубоко бояться не получается — человек адаптируется к ужасу. Сегодня люди, которые живут сыто и спокойно, даже на кнопки не нажимают, более испытывают ужаса, читая о войне, о настоящих и будущих угрозах и т.п.

СУД НАД ИИСУСОМ: ИОАНН, МАТФЕЙ И ЛУКА

Рассказ Матфея не связан непосредственно с Четвертым евангелием, а является вариацией на текст Марка. Добавлено про смерть Иуды, «как много против тебя обвинений» переправлено на «как много народу против тебя», добавлено про жену Пилата, умовение рук и «Его кровь на нас и детях наших».

Вариант Луки интересен тем, что тут многое от Иоанна, как и в некоторых других местах у Луки. Добавлен только эпизод с Иродом.

Добавление эпизода с Иродом любопытно, потому что упоминается, что Ирод одел Иисуса «в светлую одежду». При этом Лука опускает эпизод с бичеванием и переодеванием в шутовскую порфиру.

Марк (и Матфей) упоминают, что после пытки Иисуса одели в Его собственную одежду («иматий»). Иоанн этого не упоминает, но Иоанн описывает, как воины делят хитон Иисуса. Марк (и Матфей) говорят не о хитоне, а об иматии.

В обоих случаях вариант Иоанна подробнее и аутентичнее: во-первых, Иоанн точно называет количество солдат (четверо), и Иоанн указывает, что солдаты не стали «делить», рвать хитон, потому что тот был из цельного куска ткани, дороже обычных.

Слова Марка о том, что солдаты бросали жребий о том, кому что взять, исходящие из того, что хитон реально был разорван, оказываются очень нелепыми — никакой разницы между четырьмя кусками ткани не было бы. Очевидно, именно поэтому Матфей опускает слова «кому что взять». Возможно, по этой же причине Лука целиком опустил не только рассказ о бросании жребия, но и рассказ о пытке.

Таким образом, все разногласия четырех вариантов хорошо объясняются, если принять, что текст Четвертого евангелия первичен.

«Тогда Пилат принял Иисуса и бичевал Его» (Ио 19:1)

Это, между прочим, точный перевод. А на этой простой с виду фразе многие ломаются. Десницкий: «Тогда Пилат велел подвергнуть Иисуса бичеванию». Даже Безобразие: «Тогда взял Пилат Иисуса и подверг бичеванию».

Я с удовольствием вижу, что у Кулиша и Пулюем (только у них из украинских переводчиков): «Тодї узяв Пилат Ісуса, та й бив Його».

Есть, впрочем, один момент, в котором я и с Кулишом не соглашусь. Греческий глагол «элабэн» именно в Четвертом евангелии постоянно, с самого начала употребляется в значении «уверовать в Иисуса», «принять Христа». Именно так в знаменитом «прологе»: «Тем, которые приняли Его». «Принять свидетельство Иисуса» (Ио 3:32, 33).

Случайно ли Иоанн использует этот глагол? Вообще-то этот глагол избыточен. Лишний. Иисус и так был в полном распоряжении Пилата.

«Принять» придает тексту глубину. Звучит не очень ровно, но тут уж дело читателя — и комментатора — споткнуться на неровности и попытаться понять, в чем ее смысл.

Точно то же с «бичевал». Тут прямо обратное некрасовскому: кто строил эту железную дорогу? Не граф Клейнмихель, а народ! Кто бичевал Иисуса? Не силовики — Пилат. Кто приказал, то и бичевал. Казнит не палач, казнит судья. Убивает не дрон, убивает оператор Дрона или программист, настроивший чип. И все эти «велел подвергнуть», «подверг» лишь спихотехника — спихнуть вину с начальства на исполнителей. Тогда и «Реквием» не Моцарт сочинил, а оркестр.

РАЙ МНЕ, АД ДРУГИМ

Владимир Соловьев был философ, слова он подбирал исключительно четко. В «Оправдании добра» он написал: «Задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился в Царство Божие, а только в том, чтобы он до времени не превратился в ад».

Бердяев был эссеист, публицист. Он заменил «право» на «государство» и изменил «до времени». «Государство существует не для того, чтобы превратить земную жизнь в рай, а для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад».

Вышло резче, но точность была потеряна. «Право» не тождественно «государству». Считать, что мы уже живем в аду — яркий образ, не более.

Гельдерлин исказил мысль Соловьева иначе: государство становится адом на земле, когда человек пытается построить земной рай. Это резкое опошление, которого нет у Бердяева. Переваливание с больной головы на здоровую. Государство — точнее, элита — обеляется, вся вина переваливается на Пупкина.

Хаммаршольд — страстотерпец всемирного объединения: «ООН создана не для того, чтобы человечество оказалось в раю, а чтобы спасти его из ада».

Это уже даже не пошлость. ООН была создана, чтобы закрепить доминирование стран, победивших во Второй Мировой войне, смягчить последствия распада колониальных образований — смягчить для бывших владык колоний, конечно.

В наши дни намного проще. Про государство вспоминают лишь для того, чтобы лично себе (и своим) устроить рай за счет ада для остальных.

ОБЕЩАНИЯ И ВОЙНЫ

Коммуникация имеет одну редко упоминаемую функцию: обещание. Обещание, которому отвечают доверием или недоверием.

Сказав «доверие», надо сразу сказать «убийство». Высшее доверие в том, чтобы позволить другому себя лечить, оперировать, принимать роды.

Многие фальсификаторы свободы любят вопрошать: «Ну зачем вам государство с его инспекторами? Почему булочник станет отравлять булочки? Вполне можно сэкономить на всех этих инспекциях.»

Они словно не знают о существовании медиков, которые убивают, по самым разным мотивам, абсолютно бескорыстно. Булочник может отравить булочки совершенно бескорыстно. Герман Вирц (1896-1973) не был никак наказан за кошмар талидомида 1957 года. Вообще никак! Его фирма продолжает выпускать лекарства. Среди причин ненаказания судья указал якобы невысокую общественную значимость происшедшего.

Доверие тесно связано с убийством, потому что единственный способ никак не ответить за нарушенное обещание — убить. Не всегда убивают того, кого обманули. Часто убийство — средство отвлечь внимание.

Тут обнаруживается связь войны с экономикой. Война — идеальное оправдание мошенничества. На войну можно списать любые убытки, любые недоделки, любые обманутые ожидания.

Поэтому тоталитаризм Ленина и его преемников постоянно порождает войны. Убитые или хотя бы обманутые под гром пушек не предъявляют счетов. Правда, психика выживших становится больной: принять реальность постоянного обмана, ложных обещаний, психика не может, но и протестовать прямо неспособна.

Милитаризм Ленина и его преемников, однако, глубоко вторичен по отношению к милитаризму «обычных» богачей. Война — не лучший способ обогащения, но война лучший, а часто единственный способ начать историю обмана и самообмана с чистого листа. Процесс идет абсолютно бессознательно, не организуется какими-то порочными богачами, но тем труднее этот процесс остановиться. Слишком многие обещания даются без должного обеспечения.

А что может быть «обеспечением»? Что может обеспечить сделку? Обеспечить ее «безопасность» — тут не случайно всплывает ключевое для насилия слово, security.

В современном мире все поражаются невероятной концентрации богатства в руках кучки богачей. Когда мы глядим в прошлое, мы видим руины древнеегипетских храмов, Боробудура, дворцов раджей и римских императоров, занесенные песков роскошные мозаичные полы вилл богачей по всему побережью Средиземного моря. Далеко не все разрушены войнами, да и войны — лишь результат милитаризма, с которым тесно было связано богатство раджей и фараонов, султанов и императоров.

Все эти развалины — результат не природных катастроф и войн, а невыполненных обещаний. Иногда невыполненных невыполнимых обещаний, иногда вполне выполнимых, но невыполненных. По разным причинам, но базовая — эгоизм. Эгоизм самыми разнообразными способами приводит к катастрофе невыполненного обещания. Убийство — от бытового до судебного или военного — есть высшая форма невыполнения обещаний. Речь идет не только о личном выборе, когда человек тихо сходит с ума или погрязает в самообмане. Речь идет и о коллективном побеге от действительности в мир, где богатство (обычно под псевдонимом «жизнь») необходимо защищать, уничтожая врагов. Когда это делают другие, человек обычно понимает суть происходящего, а вот себя и своих трезво оценить сложнее. Россия напала на Украину — плохо, Израиль и США напали на Иран — хорошо. Путин лжет и убивает — плохо. Трамп лжет и убивает — хорошо. И наоборот.

Сегодняшнее неимоверное богатство сотни богачей основано на обещаниях. Обещания счастья, здоровья, спокойной старости, безопасности, доступности дорогих домов, дорогой еды, роскошных автомобилей. Каждый доллар, каждый рубль — обещание. Обещания разрастаются как снежный ком, копятся, как горное озеро, а потом приходит момент расплаты. Или не приходит — в конце концов, Герман Вирц ни за что не заплатил, а Альфрид Крупп отделался тремя годами тюрьмы.

Возможность любви начинается в тот момент, когда мы открываем для себя, что «Гранатовый браслет», Петрарка и Лаура – это все, конечно, залупа прекрасно, но к любви оно имеет крайне далекое отношение.

Писать сонеты живой, а, тем более, мертвой, томно вздыхать, ловя редкие взгляды, терзаться и возбуждаться от того, что она спит с другим, куда проще, чем быть рядом, когда она стареет, потеет, болеет и не понимает. И да, гендер здесь исключительно ради отсылки к куртуазной традиции, в обратную сторону это работает также. Любовь предполагает актуальное выдерживание со-бытия с Другим, а не утилизацию фантазии об его идеальной возможности. Хотя, безусловно, последнее порой дает силы жить.

Иначе говоря, любовь – это не финал, когда Василиса Премудрая выходит замуж за Ивана-царевича/дурака. А вот то, что скрывается в промежутке от этого момента до «умерли в один день». И вот это, самое сложное и интересное, сказки, к сожалению, никогда не раскрывают.

#Fetzen

С этим связан важный момент.

Вопреки довольно распространенному мнению, депрессивный субъект не видит мир таким, какой он есть. Он точно так же прибегает к защитной конструкции, которая обладает как своими преимуществами, так и своими издержками. И речь здесь, в первую очередь, даже не о вторичной выгоде, а о крайней предсказуемости, на которую он разменивает свою ригидность. Он имеет роскошь не соприкасаться с неопределенностью, которая для психики вообще-то трудно выносима.

Прикол реального мира в том, что он открыт к бесконечному числу интерпретаций. Он и такой, и такой. Его можно пересобирать и так, и эдак: у каждой сборки будут свои издержки, свои цели и свой предел.

Проблема психотических больных не в том, что они как-то неправильно воспринимают мир, не «тестируют реальность». А в том, что образуемые ими конструкции крайне нестабильны и переполнены болью, как для них самих, так и для окружающих – болью, часто куда более мучительной, чем боль физическая.

#Fetzen

Иногда признаком улучшения является способность констатировать ощущение боли, не смешивая его с оценкой. «Мне больно» без «мне не должно быть больно».

Иногда — способность не только чувствовать боль, но и осознавать, за что она, из-за чего.

Иногда им является способность просто признавать, что боль есть.

Но порой прорывом оказывается сама способность её испытывать. Такую динамику описывают Томас Огден и другие психоаналитически ориентированные психиатры применительно к тяжелым шизофреническим пациентам. Чтобы такой выход из состояния non-existence смог состояться, требуется много усилий.

#Fetzen

Фантазии вспениваются, шумят, как волны, то прибывающие, то уходящие.

Мы не способны воспринимать Реальное само по себе. Все, что мы видим, с чем взаимодействуем, испещрено следами отношений, на пересечении которых мы сформировались и о большей части которых не имеем ни малейшего понятия. Детали легко, как бы сами собой, складываются в знаки и намеки; лица прохожих, отдельные объекты на фотографиях, случайные встречи, процессы в собственном теле, даже явления природы – все это в зависимости от нашего состояния может сочиться то смазкой, то кровью, все сплетается в нарративы, как в сновидении. Между реальностью яви и реальностью сна, конечно, много структурных различий, но ни одна из них не совпадает с Реальным.

Причем тональность этих нарративов иногда меняется крайне резко на полярную. В контексте этого часто вспоминаю Verfall Георга Тракля, именно в переводе Игоря Болычева. Маниакально-пасторальный экран вдруг рвется, а за ним проступает новый, меланхолический:

Распад

Под вечер в церкви в колокол звонили.
В осеннем небе пролетали птицы.
Как будто богомольцев вереницы
К святым местам над головою плыли.

И в сумерках мне грезилось: отныне
И я причастен их крылатой доле,
И больше нет ни времени, ни боли -
Есть только путь в заоблачной равнине.

Но вздрогнул я: на всем печать распада.
Корявых грабов остовы сухие.
В кровавых листьях ржавая ограда.

И блеклые, как девочки больные,
Поникли вдоль пустых дорожек сада
В ознобе смертном астры голубые.

#Fetzen

Из всего стихотворения ближе всего к Реальному расположено «но вздрогнул я». Зазор между двумя пусть разнонаправленными, но защитными конструкциями.

Мы приходим к психотерапевту и даже к психоаналитику не для того, чтобы узнать у него, как нам жить. У него нет и не может быть этого знания. Даже если бы оно у него было, он не смог бы нам его передать. Более того, в полной мере, какая видится нам в наших грезах, он не обладает этим знанием и относительно своей собственной жизни.

Мы приходим к нему, чтобы не ходить кругами. Чтобы витки спирали, составляющей нашу жизнь, если не порвались, то стали шире. Чтобы хотя бы немного приподняться над автоматическими действиями, фантазиями, паттернами даже не мышления, а смыслообразования.

При этом, как бы это парадоксально ни выглядело, все, чего мы неосознанно, а иногда и осознанно пытаемся добиться от него, по крайней мере, поначалу – втянуть в этот автоматизм, заставить подыгрывать ему (см. концепт проективной идентификации у Огдена или Спиллиус). Главный скилл психотерапевта и особенно аналитика – замечать эти попытки, осмыслять и использовать их в работе / интерпретировать.

#Fetzen