ExtremeScan

Продолжение следует.
53% не раскрывших свой выбор в голосовании, при более близком рассмотрении, оказались самым значимым результатом исследований, и возможно, самих выборов, на которых выбора, как такового, не было

Но одну вещь наши данные позволяют мне утверждать довольно уверенно: структурно неоднородный, разный по степени радикальности, но заметный человеческий ресурс для изменений в России существует уже сегодня. Он гораздо шире круга людей, которые сейчас дают политически и морально правильные ответы на вопросы о войне.
И наконец, Вы пишете:
«Путь к демократии и восстановлению союзнических отношений с Западом у России будет долгим и требующим тяжёлых компромиссов».
Вот здесь спорить совершенно не о чем.
Покажите, где подписаться.

Елена Конева
.

Внутренняя формула для России уже фактически очерчена четырьмя годами пропаганды об «экзистенциальной войне» с коллективным Западом: “мы выстояли против всего Запада, сохранили страну и не позволили себя уничтожить”.
Это идеологический уровень. На уровне обыденного восприятия победа для россиян выглядит еще проще.
Когда мы спрашиваем, какое благо победа принесёт лично человеку и его семье, больше половины не могут назвать ничего конкретного. А среди тех, кто называл, большинство фактически описывали возвращение назад, к нормальности до февраля 2022 года: чтобы вернулись люди с фронта и из эмиграции, восстановились экономика, привычная жизнь, отношения с украинцами: «Победа — это вернуться назад, туда, где война ещё не началась».
Отрезвление, думаю, будет происходить потом. Не обязательно через признание «они были правы, а мы виноваты». Скорее через постепенное осознание личной цены: погибшие и раненые, ветераны и их семьи, демографические потери, состояние экономики, упущенные годы, разрушенные связи, закрывшиеся возможности.
И здесь Россия будет совсем не похожа на Германию 1945 года. Не будет оккупационной администрации, денацификации, лагерей перевоспитания и союзников, которые двадцать лет будут перестраивать политические институты и публичный язык. России придется разбираться с собой самой.
Но она войдёт в этот период вовсе не с нулевым ресурсом. Уже сейчас мы близки к достижению 35–40% артикулированных противников СВО. Огромная часть общества будет иметь непосредственный семейный опыт войны, причём для очень многих — опыт ранения или гибели близкого. И, что мне кажется особенно важным, мы уже наблюдаем начало изменения атрибуции ответственности: последствия войны всё чаще связываются не с абстрактными обстоятельствами, а с решениями власти и постепенно, лично Путина. После окончания войны, когда необходимость ежедневно оправдывать её продолжение исчезнет, этот процесс может только усилиться.
Есть и более широкий слой людей, у которых война отняла нормальность – даже если внешне их повседневная жизнь почти не изменилась. Нет прежнего ощущения покоя, предсказуемости и будущего; есть ожидание новых запретов и репрессивных законов, мобилизации, дефицитов, экономических потрясений, экспроприаций. Это ещё не демократическое сознание и тем более не готовая политическая программа. Но это очень существенный запрос на другую жизнь.
Утверждение о 3–3,5% «смертельно обездоленных», способных совершить революцию – это интерпретация Михаила Борисовича, а не мои слова.
Меня интересует не число людей, готовых «драться насмерть», а число тех, кто хочет нормализации жизни в России и способен участвовать в общественном действии. И это действие совсем не обязательно должно начинаться с митингов покаяния.
Самоорганизация, местные инициативы, независимые профессиональные сообщества, защита собственных интересов, участие в выборах, волонтерство – политический субъект может формироваться из очень разных видов совместного действия.
Я сознательно не рассматриваю здесь сценарий консервации режима, дальнейшего закрытия России, резкого усиления репрессий и сохранения общества в состоянии насильственного повиновения. Не потому, что считаю его невозможным.
Если общественный запрос на изменения существует, но государство способно силой не дать ему превратиться в политическое действие, препятствием к демократизации оказывается не пресловутая «имперскость» россиян, не ресентимент, не милитаризм и не органическая неспособность общества к демократии. Проблемой является устойчивость репрессивного режима и его способность блокировать политическую субъектность общества. Это другой диагноз — а значит, другой разговор о том, что может изменить Россию.
Я не берусь рисовать сценарии будущей России — здесь может справиться разве что Дмитрий Глуховский.

Пост в телеграм-канале @khodorkovski
Об оптимистах и реалистах. 07.09.26
С интересом прочитал материал Елены Коневой по поводу оценок провоенности/антивоенности молодежи.
Сразу скажу - я лично не в позиции разбирать заочный спор между специалистами Центра Левады и ExtremeScan.
Но тема меня заинтересовала и наши исследователи обязательно изучат ее подробнее в ходе подготовки доклада на конференции по безопасности в Мюнхене.
Так что пока два частных замечания:
- нас ведь волнуют настроения общества после долгой войны? Тогда суть вопроса: как скоро после окончания такой войны проигравшая или выигравшая сторона готовы сказать, что им лучше было (бы) не выигрывать (а соответственно противник и те, кто его поддерживал были правы, а мы нет)?
В оккупированной Германии на это ушло 20 лет…
второе - совершенно правы те, кто говорит, что 3-3.5% населения, кто считает себя настолько обездоленным, что готов драться насмерть для изменения своего положения достаточно для революции (и даже для ее победы).
Только вот применительно к России это означает новую диктатуру/авторитаризм.. А для победы демократии нужна поддержка большинства (причем дополнительное условие - не должно быть даже 3% тех, кто считал бы себя смертельно обездоленным).
Это говорит нам, что путь к демократии и восстановлению союзнических отношений с Западом у России будет долгим и требующим тяжелых компромиссов.
—-
С интересом прочитала отзыв Михаила Ходорковского.
Михаил Борисович, я очень рада нашей спонтанной переписке. Лучшим свидетельством востребованности являются комментарии под Вашим постом - по большей части содержательные и довольно глубокие, не про наше разногласия, а про сущностную проблему.
Важное уточнение. Никакого нашего спора с Левада-центром не существует, причина расхождений понятна и является предметом рассмотрения в профессиональном сообществе, где мы с радостью примем и внимательно выслушаем ваших, пока анонимных аналитиков. Как собирать достоверные данные и как их анализировать - это нескончаемый академический процесс, который был до нас и продолжится после нас. Я совершенно не предполагаю, что Вы должны выступать арбитром в этой исследовательской работе.
Теперь о главном.
Аналогия с послевоенной Германией, как и любая аналогия, ограниченно применима. История всегда предложит иллюстрации для противоположных выводов, поэтому аналогии хороши в качестве наглядного пособия, но не аналитического аргумента.
Кстати, социологические исследования в Германии после второй мировой - это богатейший архивный источник исторического и социологического эмпирического знания. Например, Центральный архив социальных наук — GESIS.
В этой войне мы не ожидаем ни расчленения России, ни разгрома и ликвидации украинского государства. Все реалистические сценарии остановки войны предполагают как внешний, так и внутренний компромисс.
О том, что такое компромис на уровне слов в документа, PR и политических решений, может много рассказать мой дорогой коллега доктор Colin Irwin, который посвятил жизнь Conflict analysis, resolution & public diplomacy. Он принимал прямое участие остановках горячих конфликтов и, что более ценно (чтобы не повторять ошибку выжившего), может на своем опыте рассказать, как миротворческие проваливаются в промежуток между желаниями общества и пониманием этих желаний политиками.
Построение компромисса сложный и хрупкий процесс. Сам компромис не должен вызывать отторжения у населения, причем в обеих странах.
Ключевые вопросы, которые мы решаем.
Существует ли непротиворечивая внешнему миру внутренняя коммуникация для России и условия, которые позволят остановить войну, не потеряв лицо? Будет ли та же компромисная конструкция приемлема для украинцев?
Мы отвечаем “ДА” и наши исследования позволяют искать эту линию неидеального консенсуса. Конечно, границы желаемого и приемлемого меняются, поэтому требует регулярного наблюдения.
Для истощенной Украины прекращение войны с сохранением независимого государства, отказом от требования уйти из неоккупированной части Донбасса и юридическим непризнанием захваченных территорий тоже может восприниматься как победа.

Кто сможет изменить Россию после войны и после Путина

Продолжение диалога с Михаилом Ходорковским

18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КОНЕВОЙ ЕЛЕНОЙ ЛЬВОВНОЙ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КОНЕВОЙ ЕЛЕНЫ ЛЬВОВНЫ.

Что это значит
→Хочу пожаловаться на этот ресурс. Название эфира меняли 4 раза.
Моя компромиссная версия была
Люди готовы подписать мирный договор.
У них всего пока было 4.
1. Люди против войны
2. Это не моя война
3. Идеальный шторм начался
4. Путина уже ненавидят
Последняя картинка вообще ничего общего не имеет с содержанием. Про Путина - вскользь про снижение рейтингов. Причем 7%я не называла.
Кликбейтные заголовки вызывают полное отторжение, особенно когда обещают конец света или войны уже завтра.

Дисклеймер для тех, кто заметил (незначительное 1-2%) расхождение цифр в таблицах и тексте. Сейчас все правильно.
Писала текст, когда в руках была еще невзвешенная база, потом отложила и лихорадочно вернулась, когда над Яблоком нависли тучи. Сделала таблицы для публикации на взвешенной базе, а по тексту не проверила.
Приношу извинения.

Как это можно прочитать? (Очевидная версия)
Очевидно, что внутри российской системы развивается реальный конфликт элит, а не просто различие подходов. Причём это не абстрактная история — людей, связанных с блоком Кириенко, сажают, и это важный индикатор того, где находится реальная сила.
Силовой блок сегодня, очевидно, сильнее и ближе к Путину. Именно он формирует стратегические решения - по войне, по репрессиям, по ключевым направлениям политики. Технократы, включая Кириенко и экономический блок, остаются в системе, но их роль все более обслуживающая и стабилизирующая. Это поверхностное наблюдение со стороны.
Кириенко в этом смысле — фигура очень показательная. Он не принимает стратегических решений, но он контролирует всю внутреннюю политику, пропаганду, социальную повестку и, что важно в этом контексте, социологию. Государственная социология в России полностью встроена в контур администрации президента: ВЦИОМ производит данные, структуры вроде Экспертного института социальных исследований их интерпретируют, а политический блок Кириенко определяет рамки их использования. В такой системе публикации не могут быть независимыми и выполняют не только измерительную, но и управленческую функцию.
Так что когда ВЦИОМ публикует данные, где видно снижение доверия к Путину или рост усталости от войны, это никогда не случайность и не «прорыв правды». Такие вещи просто так не выходят — они проходят согласование.
С учетом текущего баланса сил это можно читать как попытку технократического блока достучаться до Путина и заодно, до влиятельной элиты. Напрямую это делать все сложнее — их позиция слабеет, а решения принимаются в другом контуре.
В этих условиях “социология” становится косвенным, но важным каналом трансляции критического состояния страны: «общественное настроение меняется, система начинает уставать, есть пределы мобилизации».

Несмотря на мое естественное предубеждение к государственной социологии, я внимательно отношусь к публикациям ВЦИОМ, более редким публикациям ФОМ, и пытаюсь увидеть за этими публикациями не только пропагандистские нарративы, но и признаки внутренних политических процессов.
Моделируя экспансию влияния блока силовиков, можно предположить, что даже государственно-технократическая социология может быть изъята из ежедневных сводок (уровень поддержки-тревожность-усталость-отношение к решениям) в папке для Путина по причине вредного влияния на решения власти.