Воздушные избы

ВЫШЕЛ ВЫШЕЛ ВЫШЕЛ

Коттеджи Абрамовича: пост-проектный анализ адаптации импортированной архитектуры в сёлах Чукотки

Моя статья в новой книге о Перестройке на Севере!

——

Во времена, когда академические связи рвутся, Эрих Кастен, известный немецкий антрополог, вдруг решает выпустить коллективную монографию про Перестройку. И объединяет под одним переплётом западных и российских исследователей, в том числе и меня!

***

Я предлагаю метод антропологического анализа пост-проектной жизни архитектуры. Чукотский эксперимент — мой любимый сюжет из эпохи капрома: Роман Абрамович, став губернатором, заменил старые дома коренных жителей на современные каркасные коттеджи, импортированные из Канады. Как они прижились на новой земле?

Арктика — идеальная лаборатория для таких исследований: суровый климат и тяжелая логистика служат здесь катализатором всех процессов. Здания разрушаются быстрее, но и местное сообщество активнее изобретает разнообразные инструменты заботы и способы продлить жизнь своим домам.

Любая ошибка архитектора сразу проявляет себя, а отсутствие доступных профессионалов толкает жителей на самостоятельные адаптации жилья под свои нужды. Короче, есть где разгуляться архитектурному антропологу!

***

А вообще, в книжке много и других классных статей: Николая Борисовича Вахтина, моего научного руководителя, хантыведа Штефана Симека и прочих. И все доступны бесплатно!

Свою статью прикрепляю в пдф в комментарии к посту (прошу прощения за шакальное качество фото). Приятного чтения!

На что способна любовь, если речь идет об архитектуре?
__

Например, заставить великого нидерландского зодчего-модерниста Пита Блома построить русский капром прямо среди чопорного голландского городка!

***

Блом, автор знаменитых кубических домов в Роттердаме, в 1988-м спроектировал виллу в Амерсфорте для бизнесмена де Вала. Этот факт сам по себе примечателен — убежденный социалист, Блом презирал элитарность и считал, что архитектура должна служить простым людям, потому принципиально не проектировал частные дома для богатых. Но тут вмешалась любовь!

Дело в том, что у заказчика де Вала была русская жена — Йенна Пруша, пианистка, эмигрировавшая из СССР. Пруша выросла в Иркутске, поэтому муж решил сделать ей подарок — построить дом, отсылающий формами к родной Сибири. Блом же, будучи фанатом всего русского: Татлина, Рахманинова, хрущевок — сблизился с Йенной, с упоением слушая ее рассказы о том, как бабушка учила ее играть на фортепиано под крышей протопленной избы.

Архитектора окончательно убедило взяться за работу обещание Йенны организовать в доме зал для занятий сольфеджио для местных детей, подобно тому, где она училась сама.

Вариации на тему избовой четырехскатной кровли стали логичным развитием идей кубического дома Блома. Четыре луковичные маковки напоминали церковное пятиглавие, а зеленоватый цвет рам и остекления — сибирские леса.

***

Удивительно, как работа с одними и теми же отсылками приводит к подобию результата: вилла Пруши и де Валла вполне уместно бы смотрелась на улицах Иркутска 2000-х. Архитектурным исследователям это напоминание: иногда ведущую роль в формообразовании может сыграть не архитектор или девелопер, а его жена! Если любовь может связать Сибирь и Голландию, то у нее воистину нет преград!

Горные Финны: призрак Ингерманландии вокруг Петербурга
____

Места, которые сегодня занимает Ленобласть, до основания Петербурга были владениями Швеции и назывались Ингерманландией. Населяли их Горные Финны — племена и народы финно-угорского происхождения: вепсы, ижора, водь, карелы, а затем эстоны, савакоты и эвреймесы (ингерманладские финны). Почему горные?

***

Такова была их традиционная система расселения: они предпочитали ставить хутора и деревни на вершинах холмов и гряд. Во-первых, это обеспечивало просматриваемость — а значит, безопасность. Во-вторых, возвышенности не затапливали бурные невские наводнения. В-третьих, и для сельского хозяйства высокие сухие места были благоприятнее: картошка не сгнивала, да и комаров меньше. Не говоря уж о том, что это просто красиво.

Именно с гор — холмов и крутых берегов, началось освоение человеком земель, которым суждено было стать Петербургом. Спуститься в болото пришло в голову только пришельцам из Стокгольма и Москвы. А для коренного населения интереснее был пояс возвышенностей вокруг Приневской низины, а не "берега пустынных волн" — отсюда, вероятно, и колониальный миф о "городе в пустоте".

***

Значимость рельефа для Горных Финнов показывает их топонимика — большинство деревень и хуторов в названии имели корень "-мяки" (холм) или "-селька" (гряда). Сегодня на карте города с тех пор остались разве что Коломяги да Корабсельки. Мы вернули старые имена — ищите их на интерактивной карте по ссылке (открывать с ПК).

Не смотря на все беды, свалившиеся на голову Горных Финнов в XX веке, их система расселения все еще жива!. Если взглянуть на данные последней переписи, представители этих народов все еще окружают Петербург, пусть и в совсем крошечных количествах.

Позалипайте на карту, которые мы сделали в МЛА+ в рамках проекта Горный Петербург. В комменатрии к посту прикрепляю хайрез и данные! (Запускаю, как говорится, в научный оборот: при использовании цитирование обязательно! )

PS. Ну и сюжет книги пожалуй самого известного Горного Финна, Юхани Конкка "Огни Петербурга" строится вокруг взгляда на мегаполис с токсовских высот, манящий и таящий угрозу.

Dollar Street: что больше определяет архитектуру жилища — национальность или доход?
___

Нашел датасет мечты: набор из почти 40 тысяч фотографий, на которых снята повседневность более 300 семей из более чем 50 разных стран! И он очень точно отвечает на одни из фундаментальных вопросов архитектурной антропологии. Дарю вам залипуху на день:

https://www.gapminder.org/dollar-street

***

Современное воображение мира в качестве поделенной на нации карты сильно преувеличивает значимость этнических категорий в повседневной жизни. Мы привыкли говорить о жилище “славянском”, “монгольском”, “чукотском” и тд — как будто у каждого народа существует свой узнаваемый архитектурный тип.

Но что, если представить себе мир иначе: как одну улицу, вдоль которой дома выстроены по уровню дохода семьи, без деления на нации?

Именно такой эксперимент предлагает проект шведская социологиня Анна Рослинг в проекте Dollar Street. Для каждой семьи с разных концов света фотографы снимали один и тот же набор вещей: фасад дома, интерьер, плиту, кровать, зубную щётку, игрушки, туалет, место для хранения еды и даже образ мечты. В результате получился глобальный визуальный архив повседневности.

И, изучая его, поражаешься — насколько мы все на самом деле похоже живем! Проявленным визуально культурным различиям оказываются отведены лишь самые крайние отрезки этого спектра.

***

Где же на этой шкале можно обнаружить “национальное” в архитектуре? Слева по “улице” — у самых бедных, и справа — у самых богатых.

🤩 Если твоя семья получает до 100 долларов в месяц, то в решении жилищного вопроса ты будешь опираться на вернакулярные технологии: местные материалы, подручные способы устройства стен и крыш, самодельные очаги и мебель — словом, все то, что потом осядет в стенах этнографических музеев.

🤑Если же твоя семья получает более 5000 долларов в месяц, то “народное” снова появляется: в стилизации фасадов, декоре интерьера, предметах искусства и сувенирах. Из инструмента выживания вернакулярное становится инструментом коллекционирования и демонстрации отличий. 

Но между этими крайностями — огромная пропасть глобализации: типовые дома, железобетон, икеевские кухни, сайдинг и стеклопакеты, микроволновки и товары с алиэкспресса. Отыщите себя на этой шкале: и удивитесь, насколько ваш “сосед” по достатку живет похоже на вас, даже если он из Перу или Индонезии. 

Все это еще раз подтверждает, что классовые различия в современном мире важнее этнических. Тем удивительнее, насколько они спрятаны: вы можете себе представить экспозицию музея, в котором были бы представлены предметы быта россиян с зарплатами 20к, 100к, 1 млн рублей? Зато предметы быта чукчей, вепсов и татар — есть в любом этнографическом! Повальное увлечение архитекторов поисками “идентичности” — тоже признак очень хорошей жизни.

***

В проекте почти нет российских семей! И вот что я подумал: может, соберем свой такой архив — "Рублёвскую улицу"? Только методологию я бы подправил, группируя по покупательской способности

Думаю, постсоветский контекст таит много интересного: взять одних только хантов, уровень доходов которых отчасти привязан к манифестации национальных особенностей, о чем много пишет великая Ариша.

Если у вас есть желание поучаствовать, поснимать свое домохозяйство, или профинансировать такое исследование — напишите мне!

Давно сюда ничего не постил: сложное время! Знаю, вы привыкли читать тут глубокие исследования, и они обязательно будут. Но пока держите глубочайший МЕМ!

Его автор не знает, что многие архитекторы и урбанисты работают именно так:)Только вместо мертвой собаки - какой нибудь модный бессмысленный МАФ!

Состояние постмодерна: почему урбанина больше не торкает?
___

Недавно я вернулся в Таллин — город, с которого много лет назад началось мое становление как урбаниста. Тогда, гуляя по новым районам европейских городов, я испытывал настоящий культурный шок и восхищение. Каламая и Ротерманни — вот мои университеты!

Урбантуры были важнейшей образовательной практикой, способом развивать насмотренность — качество, считавшееся обязательным для проектировщика. И вот, оказавшись в Таллине спустя десять лет, я особенно остро почувствовал перемены — не столько в городской среде, сколько в самом себе.

Разумеется, сразу по приезде я пошел смотреть урбанину — но уже скорее по привычке. Здесь больше не прирастить знания: все это я уже где-то видел. Практика эта стала ритуалом. Среду и архитектуру, прежде вызывавшие восторг, теперь можно встретить почти в любом российском городе.

Так устаревает то, что совсем недавно казалось современным: шаблон больше не рвется, а наоборот — закрепляется. То, что когда-то подрывало статус-кво, само стало мейнстримом. Будущее наступило, но не принесло ожидаемого удовлетворения — лишь породило желание чего-то другого. Именно это состояние Лиотар называл постмодерном.

***
Утрата языка

Самое интересное в этом состоянии — невозможность пока помыслить новое. Есть только ощущение, что с реальностью что-то не так.

Друзья, побывавшие в этом году на Всемирном урбанфоруме в Баку, рассказывали о похожем чувстве. Со сцены звучали те же слова, что еще недавно казались свежими: sustainability, smart city, inclusion, participatory design. Но теперь в этом слышались заезженные мантры, утратившие смысл. Хочется возразить — но языка для возражения нет.

Современность, о которой мы мечтали, сбылась. И дальше есть несколько путей.

1. Стать ее носителем и распространять эту реальность дальше — в те уголки мира, где она все еще нова. Популярный, но морально непростой выбор: ты уже знаешь, что эта современность не оправдает возложенных на нее надежд. Да и смена роли визионера на ремесленника болезненна для эго.

2. Искать новое будущее. Пересобирать насмотренность! Это — самый рискованный путь. Настоящее визионерство редко оплачивается, часто высмеивается и вовсе не гарантирует результата. Искренне восхищаюсь людьми, которые продолжают этим заниматься.

3. Выйти из игры больших нарративов и заняться чем-то маленьким и вневременным: помогать конкретным людям, восстанавливать конкретную избу, осваивать керамику...

***
Постмодерная этика

Сложнее всего для меня сейчас — не начать смотреть на установившийся мейнстрим свысока. Дать людям, в чьи города он только приходит, прожить собственный опыт очарования современностью. Не брюзжать им под ухо.

Состояние постмодерна субъективно и распространяется не одновременно. Важно уважать тех, кто, как нам кажется, застрял в модерне. Хорошо бы хоть тут избежать иерархии.

Мне не хочется повторения трагедии капрома, когда образ современности вестернизированной элиты вытеснил другой, едва успевший укорениться. Людей оставили недоигравшимися, заклеймили носителями устаревшего вкуса, отринув их опыт и демократические начала.

Потому состояние постмодерна даже приятно. Новая война за культурную гегемонию еще не началась. Статус-кво уже не вдохновляет, но ты пока не готов его низвергать, потому что еще не понимаешь, чем заменить.

И главное пожелание себе и всем нам — когда новое будущее все-таки замаячит, возникнут новые идеи и образы: не стать их фанатиками. Не начать нести их как единственно верные — как урбанисты-крестоносцы в 2010-е.

***
Прививка модерном

Соблазн будет огромным. Но нынешний опыт разочарования может помочь его преодолеть! Состояние постмодерна — хороший урок против веры в универсализм.

Хочется даже сказать: давайте больше не очаровываться урбаниной. Но я не буду! Не хочется лишать людей того счастья, энергии и задора, которыми когда-то питала и нас вера в возможность изменить мир красивыми домиками, лавочками и велодорожками. Вот и наше поколение модернизаторов узнало, чем заканчивается модерн. Скорее всего, проживание этого опыта — свойство нашей профессии.

Параллельные вселенные православного зодчества: как Линтульский Троицкий храм раздвоился. (Редчайший пример русской церкви в стилях Северный Модерн и Модернизм!)
___

Квантовая физика вполне допускает существование параллельных вселенных: согласно одной из популярных трактовок, каждое действие расщепляет реальность, создавая множество копий мира. Поэтому, оказываясь перед любым выбором, мы можем быть спокойны, зная, что у нас будет свой квантовый близнец, предпочевший альтернативный вариант.

Впрочем, история такая штука, что расщепления случаются и в одной реальности. Так, в мире существует два храма Троицы Живоначальной Линтульского монастыря. И оба этих квантовых близнеца — уникальной архитектуры, демонстрирующие альтернативные пути развития православного храмового зодчества.

***

1️⃣ Первый — единственная в своем роде православная церковь в стиле северный модерн. Располагается она в поселке Огоньки под Петербургом. Но возвели ее здесь в 1919, когда поселок назывался Линтула и входил в состав Финляндии, по проекту архитектора Ивана Баха. Стиль выбран неслучайно — это, очевидно, заигрывание русских эмигрантов с финским национальным романтизмом: они внезапно оказались этническим и религиозным меньшинством на осколке еще недавно своей страны.

Храм был уничтожен в ходе Зимней войны 1939-го. Оказавшийся вновь внутри России, но теперь Советской, монастырь был закрыт. Но все его прихожане, монахини и священники ушли в Финляндию, где возобновили его деятельность. Так Линтульская обитель мигрировала из под Питера в окрестности финского Йоэнсуу.

2️⃣ Здесь в 1973 была построена новая версия Троицкого храма — в стиле финского функционализма, по проекту Вильхо Суонмаа, а иконостас расписал японец(!) Ивао Сасаки. Это удивительное сочетание: русское православное зодчество полностью пропустило модернизм, поэтому так необычно видеть церковь такой, лаконичной и строгой, как библиотека Алвара Аалто. Только главка с крестом и намек на закомары выдают что-то родное.

3️⃣ Впрочем, история на этом не остановилась. В 2000-х, в уже пост-советской России, монастырь был возрожден на том же месте, в Огоньках. А в 2014 на сохранившемся гранитном фундаменте был вновь отстроен Троицкий храм. Редчайший пример столь точного воскрешения утраченной постройки!

***

Так и получилось, что линтульских храма теперь два: один в Финляндии, другой — в России. Они раскрывают замечательную ценность архитектуры: показывать альтернативные версии реальности и неисповедимые пути истории. Квантовые расщепления на макроуровне!

Пенопластовые иглу: альтернативный путь арктической архитектуры
___

Изучая фотографии канадских арктических поселений 1950-х, внимательный зритель насторожится: белоснежные иглу стоят среди летней тундры, без следа снега вокруг. Фотошоп? ИИ? Нет — пенопласт. Именно из него сделаны эти жилища, в рамках эксперимента, с помощью которого канадское правительство пыталось обеспечить инуитов жильем, учитывающим их культуру и привычки.

***
Последний шанс иглу: симбиоз традиции и модерна

Проект родился из сотрудничества Джеймса Хьюстона, пришлого управленца, и Питера Питсеолака — коренного интеллигента и лидера. Поначалу они задумали использовать инновационный материал для демонстрации инуитской архитектуры на выставке в бесснежной Оттаве. Элегантно выкрутившись, они поняли, что потенциал конструкции куда больше. Партнеры закупили пенопласт и привезли его на Север, где, скрепляя блоки деревянными шпажками и смолой, быстро обучили строительству всё сообщество острова Дорсет.

Сегодня это звучит абсурдно, но коренные жители Нунавута приняли проект с энтузиазмом. И неудивительно: пенопластовое иглу стало всесезонным: не нужно было каждую весну строить новую летнюю палатку, а осенью — снежное жилище. При этом жилище оставалось мобильным, и даже упрощало кочевье и строительство ввиду легкости материала. Теплопроводность пенопласта ниже, чем у спрессованного снега, а прочность — выше, что позволяло возводить бОльшие по площади иглу: спасение для растущих семей, переживших первый демографический переход. Доставить пенопласт в удалённые общины тоже не составляло труда. Короче, почти идеально.

***
Смерть иглу: огонь, вода и высокий модернизм

Проблем было две. Первая — пожароопасность: пенопласт вспыхивал мгновенно, а внутри иглу горели жировые лампы с открытым огнём. Вторая — парадоксально, та самая превосходная теплоизоляция: в пенопластовом иглу становилось так жарко, что приходилось раздеваться, а частые выходы на мороз вели к росту простуд. По этой же причине внутри скапливалась влага: на влажных пенопластовых стенах вырастала плесень. Всё это, в принципе, поддавалось доработке, программу закрыли по политическим причинам.

Пенопластовое иглу слишком хорошо поддерживало полукочевой образ жизни — а именно это и стало недопустимым для государства. По мере разгорания Холодной войны и открытия арктических нефтяных месторождений в 1960-е канадская политика взяла курс на оседлость и интеграцию арктических общин, с целью укрепить суверенитет над регионом. Инуитов переселили в каркасные коттеджи, экспортированные с юга страны — куда менее приспособленные и к климату, и к традиционному укладу. Главное, такие дома местные жители уже не могли строить и ремонтировать самостоятельно. Им теперь было нужно постоянное участие государства: так утрачивалась автономия.

***
Коренизация — забытая альтернатива и новая надежда

Удиивтельно, но архитектурную историю всех арктических держав можно разделить на два этапа. Первый — как правило короткий период начального освоения, когда колонисты учатся у местного населения, заимствуют коренные знания и адаптируют к ним свои технологии. За ним вскоре следует второй этап ускоренного “догоняющего развития”, когда те же колонисты стремятся привести образ жизни коренных народов в соответствие с нормами центра. Местные знания клеймятся как архаика и полностью игнорируются.

Чукотка проходила первый этап в 1920–30-е, когда советские поселенцы строили метис избы и яранги — круглые щитовые домики Свиньина, к концу 1940-х полностью вытесненные типовыми срубами. Канада наступила на те же грабли тридцатью годами позже. Поскольку период продуктивного взаимодействия локальной и привнесённой архитектуры обычно очень короток, он плохо изучен и почти не задокументирован — а потому редкие зафиксированные примеры особенно ценны.

Именно этап коренизации — ценнейший источник вдохновения сегодня, когда изъяны модернистского подхода давно очевидны: он напоминает, что существовал и другой путь, за пределами возведения европейской строительной культуры в единственно верный здравый смысл.

Кочевой детский сад для чукотской тундры: незамеченная революция
___

В ежедневном потоке всяких ужасов незаметной прошла удивительно хорошая новость с Чукотки. В начале года здесь запустился кочевой детский сад!

***

Это — настоящая революция в отношении коренных жителей региона и государственных институтов. И большая победа этнографов и чукотских активистов: наконец официально признано, что кочевой образ жизни — это вид нормы, и политика должна адаптироваться к нему, а не наоборот.

Самой печальной темой моих бесед с жителями чукотских сёл были интернаты. Дело в том, что кочующие оленеводы вынуждены с первого класса, а иногда и раньше, отправлять своих детей на многие месяцы в посёлок. Дети тяжело переживают отрыв от семьи, а главное, не усваивают тех привычек, знаний и навыков, которые необходимы, чтобы продолжать дело родителей. Из-за этого традиционный уклад оказался на грани исчезновения:

"оленеводством может захотеть заниматься только тот, кто полюбил это с детства".

И вот теперь сделан первый шаг к тому, чтобы это исправить — если эксперимент с дошкольной группой признают успешным, практику распространят на начальную, а затем, быть может, и среднюю школу.

Проект, который пилотно запустили в Амгуэмской тундре, интересен тем, что он, по-сути, является формой базового дохода для коренных: воспитательницей в кочевом саду становится мама, которая проходит образовательные курсы, и дальше просто продолжает заниматься тем, что традиционно делала бы и так — воспитывать детей, своих и из соседних яранг. Просто получая за это зарплату, трудовой стаж и отпуск, а также учебные пособия, и регулярные консультации с педагогами по спутниковому интернету. Кроме того, из бюджета оплачивается детское питание.

***

Невыполнимый в тундре стандарт, по которому школа или детский сад обязательно должны быть зданием с забором и детской площадкой — больше не универсален! Это прорыв, который может открыть дорогу новым локально-специфичным политикам. Например, местные мужики, которые и так сейчас занимаются ремонтом домов в удаленных арктических сёлах — могут стать ЖКХ-экспертами на зарплате, с доступом к строительным курсам и регулярной поставкой стройматериалов... мечта!

О том, почему чукотский контекст не терпит типовых решений, а нуждается в подобных уникальных политиках, в завтрашней лекции, приходите! https://archizba.timepad.ru/event/3882763/

Коттеджи на краю света: как и зачем Абрамович преобразил села Чукотки, и что из этого вышло
____
Открытая лекция про пост-проектное антропологическое исследование жилищной реновации в Арктике наконец и в Питере!

В 2000-е годы Чукотка стала ареной масштабной реновации, которую проводил губернатор Роман Абрамович. В этом удаленном и труднодоступном арктическом регионе привычные для российского села деревянные избы и бараки были заменены на обшитые сайдингом коттеджи, как из кино про американскую субурбию.

За короткий промежуток времени посёлки чукчей и эскимосов преобразились — но как такое эстетическое «похорошение» жилищ повлияло на их жителей? Я провел большое исследование, и на примере Чукотки попытался выяснить — почему архитектура и благоустройство так часто становятся инструментами модернизации, зачем такие проекты затеваются, как реализуются и каких результатов достигают.

Обо всем этом, и о том, зачем нужны и как проводятся пост-проектные антропологические исследования — расскажу на открытой лекции в МЛА+ в Санкт-Петербурге!

26.03 (четверг) в 18:00
По адресу Санкт-Петербург, 17-я линия В.О. д 54, корп.4, офис 11

Регистрируйтесь и приходите: https://archizba.timepad.ru/event/3882763/

Антропология урбанистов: неопределившиеся профессионалы (+ папка урбанистических ТГ-каналов!)
__

У великого урбаниста Петра Иванова в журнале "Фольклор и Антропология города" недавно вышла замечательная статья, которая открывает новое направление в антропологии профессии: исследования урбанистов. Авторы провели 21 глубинное интервью, и особенно забавными мне кажутся три вывода из них:

1️⃣ Урбанисты — леваки и этатисты.
Они опираются скорее на регионы и государство, а не на бизнес и местное самоуправление: муниципалитеты скорее воспринимаются тем, кого надо учить, а не тем, кто выражает запросы граждан.

2️⃣ Урбанисты — немного шизофреники. Они разрываются между двумя противоречащими друг другу основаниями: урбанизм как точная наука — и урбанизм как практика. С одной стороны, сохраняется вера в наличие универсально "хороших решений":

Законы физики работают одинаково по всему земному шару, и, раз урбанизм — наука, его выводы также должны быть конвертируемы. Здесь рождается мысль о переносе уже доказавших свою эффективность проектных решений в другие регионы

С другой стороны, работая как практики на земле, урбанисты всякий раз сталкиваются с уникальными контекстами, и превращаются из демиурга в медиатора, где вынуждены каждый раз отступать от своих научных убеждений в пользу локальных ценностей. (здесь мне не хватило еще урбанистов-гуманитариев — а мы куда?)

3️⃣ Урбанисты (почти) не читают.
Да, они могут понеймдропить именами Лефевра, Джейкобс и Глазычева, но с трудом смогут объяснить, какие идеи они подчерпнули из работ авторов. Зато они читают друг друга!

➕Урбанистические телеграм-каналы — важнейший источник знаний и площадки обмена опытом для нашей молодой и неопределившейся сферы. Отсутствие устоявшегося канона и множественность взглядов — не слабость, а сила профессии! Урбанист сегодня волен выбирать: быть скорее архитектором, дизайнером, транспортником, историком, антропологом, или соединять подходы этих дисциплин.

❗️Папка каналов "Код Города"
Для того, чтобы собрать это разнообразие оптик в одном месте, недавно сделали папку каналов: «Код Города», куда попали и Воздушные избы! Добавляйте, читайте и миксуйте оптики: урбанистика — редкая профессия, которую каждый всё еще может собрать под себя, создав свою уникальную нишу