Бауман:ка 🔔

"Только вульгарные «марксисты», которые полагают, что политика есть прямое и непосредственное «отражение» экономики, способны думать, что руководство прямо и непосредственно отражает класс. На самом деле руководство, поднявшись над угнетенным классом, неминуемо подпадает под давление господствующего класса. Руководство американских профессиональных союзов, например, «отражает» не столько пролетариат, сколько буржуазию. Подбор и воспитание действительно революционного руководства, способного противостоять давлению буржуазии, есть исключительно трудная задача. Диалектика исторического процесса выразилась ярче всего в том, что пролетариат самой отсталой страны, России, выдвинул в известных исторических условиях самое дальнозоркое и смелое руководство. Наоборот, пролетариат в стране самой старой капиталистической культуры, Великобритании, имеет еще и сегодня самое тупоумное и лакейское руководство.

Кризис капиталистического общества, принявший в июле 1914 г. открытый характер, с первого же дня войны вызвал острый кризис пролетарского руководства. За двадцать пять лет, протекших с того времени, пролетариат передовых капиталистических стран не создал еще руководства, которое бы стояло на уровне задач нашей эпохи. Опыт России свидетельствует, однако, что такое руководство может быть создано (это не значит, конечно, что оно будет застраховано от вырождения). Вопрос стоит, следовательно, так: проложит ли в конце концов объективная историческая необходимость себе дорогу в сознание авангарда рабочего класса, т.-е.: сложится ли в процессе этой войны и тех глубочайших потрясений, которые из неё должны вырасти, подлинное революционное руководство, способное повести пролетариат на завоевание власти? Четвертый Интернационал ответил на этот вопрос утвердительно не только текстом своей программы, но и самим фактом своего существования. Наоборот, всякого рода разочарованные и запуганные представители лже-марксизма исходят из того, что банкротство руководства лишь «отражает» неспособность пролетариата выполнить свою революционную миссию. Не все наши противники ясно выражают эту мысль. Но все они — ультралевые, центристы, анархисты, не говоря уже о сталинцах и социал-демократах — ответственность за поражения перелагают с себя на пролетариат. Никто из них не указывает, при каких именно условиях пролетариат окажется способен совершить социалистический переворот.

Если принять, что причиной поражений являются социальные качества самого пролетариата, тогда положение современного общества придется признать безнадежным. В условиях загнивающего капитализма пролетариат не растет ни численно, ни культурно. Нет, поэтому, основания ждать, что он когда-либо поднимется на уровень революционной задачи. Совершенно иначе представляется дело тому, кто уяснил себе глубочайший антагонизм между органическим, глубоким, непреодолимым стремлением трудящихся масс вырваться из кровавого капиталистического хаоса и консервативным, патриотическим, насквозь буржуазным характером пережившего себя руководства".

👓Л.Д.Троцкий. СССР в войне

"Разумеется, массы не надо идеализировать. Но их необходимо понимать. Однако именно презрение к массам, иногда осознанно элитаристское, а порой бессознательное, выражающееся в изначальном неприятии «неправильного» с точки зрения собственных идеологических представлений процесса, было характерно для значительной части левых не только на Западе, но и в самом арабском мире. Парадоксальным образом, эта ситуация выявила сложившийся в левом лагере непреодолимый разрыв между революционной риторикой и революционной политикой. Первая не только не был связана со второй, но и оказывалась очевидным признаком нежелания заниматься реальной борьбой за массы, реальной работой по преобразованию общества через мобилизацию его реальных возможностей и реального потенциала. За рассуждениями о классовой борьбе скрывалось презрительное нежелание говорить с трудящимися классами на их языке и об их проблемах.

Все великие революции были «неправильными» с точки зрения догматических схем, которыми руководствовалась благоустроенная левая публика — будь то академические интеллектуалы, бюрократы крупных партий или сектантские группы, наслаждающиеся своей избранностью. Неправильной была русская революция 1917 год в глазах социал-демократов, Коминтерн не понимал политики крестьянской войны, которую Мао развернул в Китае, а революции на Кубе или в Никарагуа и вовсе были встречены с осуждением местными коммунистическими партиями. Да и победу Чавеса в Венесуэле значительная часть тамошних и латиноамериканских левых встретила как скандальное нарушение всех мыслимых правил.

Ленин, Мао, Че Гевара — все они были великими революционерами именно потому, что находили в себе смелость порвать с господствующей в левой среде ортодоксией. Они побеждали потому, что их практические действия были продиктованы собственным пониманием исторического момента и характера социальных противоречий, а не догмами, в которых затвердел не переосмысленный и не пропущенный через новую практику опыт прошлых поколений".

⏩️Борис Кагарлицкий. Неолиберализм и революция

"Ибо пролетариат боролся с капитализмом, принуждая буржуазное общество к самопознанию, которое с неумолимой логикой вело к тому, что буржуазное общество оказывалось внутренне проблематичным. Параллельно с экономической борьбой велась борьба за сознание общества. Самосознание общества, однако, равносильно возможности руководства обществом. Пролетариат в своей классовой борьбе удерживает победу не только в сфере власти, но одновременно побеждает и в этой борьбе за общественное сознание, все больше разлагая в последние 50-60 лет буржуазную идеологию и развивая свое социальное сознание.

Важнейшее средство борьбы в этом сражении за сознание, за социальное руководство - это исторический материализм. Стало быть, исторический материализм является такой же функцией развития и разложения капиталистического общества, как все прочие идеологии. Это утверждение приходилось часто слышать с буржуазной стороны применительно к историческому материализму. Общеизвестный и в глазах буржуазной науки решающий аргумент против истинности исторического материализма состоит в том, что его нужно применить к самому себе. Учение исторического материализма, коль скоро оно верно, предполагает, что все так называемые идеологические образования представляют собой функции экономических отношений: сам исторический материализм (в качестве идеологии борющегося пролетариата) также является лишь такой идеологией, такой функцией капиталистического общества. Мне кажется, что этот довод может быть отчасти признан основательным без того, чтобы отказывать историческому материализму в научном значении. Во всяком случае, исторический материализм можно и должно применять к самому себе, но такое применение к самому себе отнюдь не ведет к полному релятивизму, из него никоим образом не следует, что исторический материализм не является верным историческим методом. Содержательным истинам исторического материализма свойственно то, что увидел Маркс в истинах классической политэкономии: они являются истинами в рамках определенного социального и производственного строя. Как таковые, но лишь как таковые, они имеют безусловную значимость. Однако это не исключает, что появятся общества, в которых, в соответствии с сущностью их социальной структуры, будут иметь значимость другие категории, другие истинные взаимосвязи. И к какому же результату мы приходим? Мы должны прежде всего поставить вопрос о социальных предпосылках значимости содержания исторического материализма, подобно тому, как Маркс изучал социальные и экономические предпосылки значимости классической политэкономии.

Ответ на этот вопрос мы тоже можем найти у Маркса. Исторический материализм в своей классической форме (которая, к сожалению, вошла в общественное сознание вульгаризированной) означает самопознание капиталистического общества. А именно самопознание не только в указанном выше идеологическом смысле. Напротив, эта идеологическая проблема сама по себе есть не что иное как мыслительное выражение объективного экономического положения дел. В этом смысле решающий результат исторического материализма состоит в том, что были приведены к своему собственному понятию тотальность и движущие силы капитализма, которые невозможно было постичь с помощью грубых, абстрактных, неисторичных и поверхностных категорий буржуазной науки. Таким образом, исторический материализм - это прежде всего, теория буржуазного общества и его экономической структуры".

📚Дьёрдь Лукач. Изменение функций исторического материализма

"Сталинизм — это, так сказать, метамарксизм. То есть он не только утверждает определённые марксистские доктрины, но и сам является доктриной относительно того, что это за доктрины. При сталинизме название «научный социализм» было присвоено марксизму на основе взгляда, согласно которому физика является парадигмой науки или, что ещё хуже, — элементарной механикой. Энгельс в своём знаменитом замечании сравнил достижения Маркса с достижениями Дарвина. И теория эволюции, как мне кажется, даёт гораздо более наглядную параллель историческому материализму, нежели ньютоновская механика. Здесь можно подчеркнуть два момента. Первый заключается в том, что эволюция видов была установлена как общая истина задолго до того, как стало возможным что-либо сказать о генетических механизмах, которые играют столь ключевую роль в объяснении эволюции. Тезис исторического материализма может быть обоснован сходным образом, при котором остаются открытыми всевозможные вопросы о том, как в ту или иную эпоху на самом деле были связаны базис и надстройка. Второй момент заключается в том, что тот факт, что прошлую историю видов не только можно, но и нужно рассматривать с точки зрения эволюции, не означает, что будущая история видов предсказуема, — поскольку мы не обязательно знаем, как экстраполировать прошлое на будущее. Кто-то может спросить: как, если мы не стремимся к предсказуемости, теория может быть когда-либо подтверждена (verified)? Ответ можно найти, прочитав «Происхождение видов». Дарвин излагает свой тезис с поразительной краткостью. Затем он рассматривает один трудный случай за другим и показывает, как на самом деле всё это можно вписать в эволюционную картину. Скольких сложных случаев (cases) будет достаточно для подтверждения/доказательства его гипотезы (case)? Очевидно, что простого ответа на этот вопрос нет, но в определённый момент убеждённость становится непоколебимой. Точно так же исторический материализм утверждается через демонстрацию того объёма истории, который он делает принципиально постижимым (intelligible); и опять же, нет жёсткого правила относительно того, с какого момента такой подход становится убедительным. Более того, следует провести такое же различие между нашей способностью видеть законы развития в прошлом и нашей неспособностью экстраполировать их на будущее.
[...]
Социализмом нельзя манипулировать безлично или навязывать его тем, чьё сознание сопротивляется, именно потому, что социализм — это победа сознания над его прежним порабощением экономической и политической деятельностью. Все остальные формы общества были людьми выстраданы, но социализм должен быть ими прожит. И именно здесь сходятся все темы, затронутые в предыдущих пунктах. Маркс унаследовал от Гегеля концепцию «сущности человека». Человеческая жизнь в любой конкретный момент не является реализацией этой сущности, потому что она всегда во многом ограничена характером базиса данной формы общества. В частности, свобода человека всегда так или иначе ограничена. Но в наше время мы достигли точки, когда это может измениться, когда человеческие возможности могут быть реализованы совершенно по-новому. Однако мы не можем рассматривать реализацию этих возможностей как предсказуемый результат действия законов, управляющих развитием человека независимо от его воли и устремлений. Ибо следующий этап следует охарактеризовать именно как эпоху, в которой человеческая воля и устремления берут верх и больше не подчиняются ни экономической необходимости, ни закономерной неизбежности прошлого. Но разве марксисты говорят не о том, что это может произойти, а о том, что это произойдёт? Если они говорят так, они больше не предсказывают. Они выражают убеждение (belief) Маркса в том, что потенциал человека таков, что люди сделают этот новый шаг, — а это утверждение иного порядка, чем предсказание. Ибо марксистский взгляд на историю, в конечном счёте, может быть описан как история того, как человеческий идеал после многих перипетий был воплощён в человеческую реальность".

😭Аласдер Макинтайр. Заметки из нравственной пустыни

"Одни видят в истории внешнюю судьбу, в угоду которой философ должен перестать быть философом; другие поддерживают автономию философии, отрицая ее связь с конкретными обстоятельствами и объявляя ее алиби достойным уважения. О философии и истории говорят как о соперничающих друг с другом традициях. [...]

Гегель идентифицировал их, представляя философию в качестве размышления об историческом опыте, а историю как становление философии. Однако он лишь маскировал конфликт: философия оставалась для Гегеля абсолютным знанием, системой, целостностью; история, о которой размышляет философ, не может быть историей как таковой, тем, что создается: философия — это универсальная, познанная, завершенная, мертвая история. Напротив, история как чистая фактичность, вносила в систему, в которую ее хотели заточить, сокрушающее ее внутреннее движение. Гегель признавал эти два существенных момента и, как хорошо известно, тщательно оберегал это противоречие. В действительности это противоречие играло на руку философу: это он выводил историю на сцену и находил в ней тот смысл, какой уже до этого вложил в нее и какой зависел только от него. Всеобщая история у Гегеля — это грезы об истории. А поскольку все, о чем мыслят, пребывая в состоянии грезы, существует на самом деле, все реальное предстает в качестве мыслимого. Людям, которые не включены в мир вещей, в систему, не остается никакого дела. И философ идет им на уступку, признавая, что не может мыслить ни о чем таком, что уже не было ими сделано, и приписывает им одним монополию на эффективную деятельность. Но поскольку философ сохраняет за собой право на смысл, постольку лишь в нем, и в нем одном, история соединяется со своим смыслом. Одному философу дано мыслить идентичность истории и философии и объявлять о ней, и это позволяет утверждать, что такой идентичности не существует.

У Маркса, критикующего Гегеля, новым было не то, что он признал человеческую деятельность двигателем истории и счел философию отражением этого процесса, а то, что он разоблачил уловку, с помощью которой философ протаскивал в историю систему, чтобы потом самому воссоздать ее всемогущество в тот момент, когда история отвергала ее. [...] Маркс открыл историческую рациональность; для него история не была последовательностью фактов или отдельных реальностей, с которыми философия должна была бы считаться; история для Маркса была средой, в которой формируется любой смысл, и, в частности, концептуальный, или философский, смысл всего того, что обладает легитимностью. То, что Маркс называл практикой (praxis), и есть тот смысл, который спонтанно вырисовывается во взаимном пересечении действий, с помощью которых человек осуществляет свои отношения с природой и другими людьми. Практика не руководствуется с первых шагов идеей о всеобщей и целостной истории. [...] Скорее в тщательнейшем анализе прошлого и настоящего, в существовании самих вещей нам удается увидеть логику, которая не извне управляет этим процессом, а возникает из него, и она завершит свое шествие, если только люди осознают свой опыт и захотят изменить его. Из хода самих вещей мы можем лишь узнать, что рано или поздно он устранит иррациональные исторические формы, те, что несут в себе ферменты, которые их же и разрушат. Элиминация иррационального может завершиться хаосом, если силы, которые разрушают эти формы, не окажутся способными создать новые формы. Не существует всеобщей истории, и мы, вероятно, никогда не выйдем из предыстории. Исторический смысл имманентен межчеловеческим событиям и столь же хрупок, как и они. Но как раз по этой причине события обретают значение генезиса разума. Философия не обладает более способностью исчерпывающего суждения, которую ей приписывал Гегель, и не может оставаться простым отражением предшествующей истории. Как утверждал молодой Маркс, мы «разрушаем» философию как обособленное знание только для того, чтобы «реализовать» ее. Рациональность проходит путь от понятия к человеческой практике, а определенные исторические факты принимают метафизическое значение, и философия живет в них".

📈Морис Мерло-Понти. В защиту философии

"Можно предположить, что, пережив крушение либеральных идей в современной ему истории, Гегель ищет убежище в чистом духе и во имя философии предпочитает ужасной возможности нового переворота примирение с господствующей системой. Примирение философского идеализма и существующего об щества заявляет о себе не столько как изменение в гегелевской системе как таковой, сколько как перемена в трактовке и функции диалектики. В предыдущие периоды диалектика была ориентирована не столько на конечный результат действительного историческо го процесса, сколько на сам процесс. Схематический характер «Йенскои философии духа» усиливает впечатление, что с духом произошло нечто новое и что его развитие весьма далеко от завершения. Кроме того, йенская система развивала диалектику в конкретном процессе труда и социальной интеграции. В «Феноменологии духа» антагонизмы этого конкретното измерения сглаживаются и гармонизируются. Вы ражение «мир становится духом» понимается не только в том смысле, что мир во всей своей тотальности становится адекватной ареной осуществления замыс лов человечества, но и в том, что сам этот мир являет лостоянное движение к абсолютной истине, что с духом ничего нового не происходит, а все происходя щее с ним, в конечном счете, способствует его продвижению вперед. Конечно, имеют место срывы и отходы назад; развитие никоим образом не совершается по прямой линии, но порождается взаимодействием непрестанных противоборств. Мы увидим, что источником и движущеи силой развития остается негативность. Любой провал и отступление обладает присущим ему благом и истиной. Любой конфликт предполагает разрешение. Перемена в позиции Гегеля проявляется в неколебимой уверенности, с которои он определяет конец развития. Несмотря на все отклонения и поражения, несмотря на нищету и ухудшение условий, дух достигнет своей цели или уже достиг ее в существующей социальной системе. Похоже, что негативность становится не силой, которая побуждает дух к развитию, а спокойной стадией в этом развитии; противоборство проявляется в диалектике не как борьба не на жизнь, а на смерть, а как своенравная игра.

«Феноменологию духа» Гегель замышлял как вве дение к своей философской системе, однако по ходу работы он изменил первоначальный замысел. Зная, что в ближайшем будущем он не сможет опубликовать остальную часть своеи системы, значительные ее от рывки он включает во введение. Именно этим в зна чительной мере и объясняются весьма серьезные затруднения, с которыми сталкиваешься, читая.

Как вступительный том данное произведение предназначено для того, чтобы привести человеческий рассудок из сферы повседневного опыта в область действительного философского знания, к абсолютной истине. Эта истина остается той же, какую Гегель уже показал в йенскои системе, а именно истина как познание и развитие мира как духа.

В действительности мир не таков, каким является, но таков, как его постигает Гегель. Гегель начинает с рассмотрения опыта, который обычное сознание переживает в повседневной жизни. Он показыва ет, что, подобно всякому другому, такой опыт содер жит элементы, подрывающие его веру в способность постичь «реальное» и заставляющие постоянно стре миться к более высокому способу понимания. Таким образом, движение в этом направлении представляет собой внутренний процесс и не порождается извне. Бсли человек заострит внимание на результатах своего опыта, он оставит один вид познания и перейдет к другому, от чувственной достоверности — к воспри ятию, от восприятия — к рассудку, от рассудка — к самодостоверности, и так до тех пор, пока не достигнет истины.

Таким образом, гегелевская «Феноменология духа» раскрывает имманентную историю человеческого опыТа. Речь, конечно, идет не об опыте здравого смысла, но о том опыте, который уже потрясен в своих основах и отягощен ощущением того, что всею истиной он не обладает. Это опыт, который уже нахо дится на пути к истинному знанию. Читатель, которо му надо понять различные части этого произведения, уже должен пребывать в «стихии философии»"

🤓Герберт Маркузе. Разум и революция, Гегель и становление социальной теории

"С того момента, когда у Гегеля ко времени франкфуртского кризиса возникает мысль о противоречиях, — с того самого момента вновь и вновь пробивается и тенденция примирения противоположностей. От франкфуртского и до значительно более позднего — берлинского периода эта тенденция не только и не просто наличествует, по и постоянно растет и усиливается. Мы были бы близки к истине, если бы увидели в этой тенденции у Гегеля нечто чисто негативное, простое приспособление к буржуазному обществу его времени. И несомненно, такие негативные элементы содержатся в гегелевской концепции "примирения".

Мы и в этой главе неоднократно указывали, какое деформирующее влияние на его социальную философию оказывает то, что эта тенденция берет верх над неразрешимостью противоречий.

У самого Гегеля было, по-видимому, сильное ощущение того, что познание неразрешимости противоречий стоит выше их "примирения". Если мы присмотримся ближе к только что процитированному месту из "Трагедии нравственности", то увидим, что Гегель перед комедией ставит задачу выявления именно того, что он сам рассматривает как выход из противоречивости буржуазного общества, а именно четкое разделение сфер буржуа и гражданина. господство государственной сферы над буржуазным обществом. И если он приходит здесь к выводу, что абсолютное отношение изображается именно в трагедии, в которой этого разделения нет и в которой обе стороны, как равные противники, сражаются до взаимного уничтожения, то в этом можно увидеть не что иное, как самокритику всей его концепции примирения.

И все же было бы поверхностно утверждать, будто Гегель был бы более велик как мыслитель, если бы он вообще не принимал во внимание концепцию примирения, ибо действительное диалектическое изображение человеческого всего прогресса возможно лишь с точки зрения самой глубокой веры в сам этот прогресс, в его окончательную победу, несмотря на все противоречия. Лишь перспектива бесклассового общества может дать изображения трагической противоречивости этого пути, без опасения впасть при этом в пессимистическую романтику. Именно поэтому социальная критика Фурье выше гегелевской.

Если эта перспектива закрыта для мыслителя, глубоко понимающего всю глубину противоречивости этого прогресса — и мы ясно видели, что у Гегеля этой перспективы быть не могло, — то в результате возникают две возможности. Или мыслитель твердо придерживается точки зрения непримиримости противоречий, и тогда он должен впасть в пессимистический романтизм. Или же он, несмотря ни на что, верит, что трагически противоречивый человеческий прогресс неодолим, — и тогда он неизбежно должен воплотить свою веру в какую-нибудь форму мистификации ложного сознания.
[...]
В этой последней противоположности выражается внутренне-противоречивый характер гегелевского "примирения". С одной стороны, это примирение является идеалистической мистификацией непримиримых противоречий, с другой же стороны и одновременно, именно в этом выражен реалистический смысл концепции Гегеля, его связь с социальной действительностью своего времени, его глубокое знание действительной жизни человеческого общества, его стремление распознать противоречия прогресса там, где происходит их действительная борьба, — в экономической жизни людей. Конкретность диалектики Гегеля могла возникнуть только из этой его любви к действительности, из этой глубокой привязанности к ней. И то, что кульминационной точкой его системы "примирение", показывает лишь то, что достижения прогресса, пока классовое общество не закрывает собой горизонта, возникали даже в специфической сфере сознания, в сфере философии, только путем противоречий, лишь на обходном пути "ложного сознания" (Энгельс)".

🇫🇷 Дьёрдь Лукач. Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества

"В обоснование своей мысли я приведу лишь несколько примеров, на которых каждый сможет убедиться, что дело обстоит именно так. Ведут на казнь убийцу. Для толпы он убийца – и только. Дамы, может статься, заметят, что он сильный, красивый, интересный мужчина. Такое замечание возмутит толпу: как так? Убийца – красив? Можно ли думать столь дурно, можно ли называть убийцу – красивым? Сами, небось, не лучше! Это свидетельствует о моральном разложении знати, добавит, быть может, священник, привыкший глядеть в глубину вещей и сердец.

Знаток же человеческой души рассмотрит ход событий, сформировавших преступника, обнаружит в его жизни, в его воспитании влияние дурных отношений между его отцом и матерью, увидит, что некогда этот человек был наказан за какой-то незначительный проступок с чрезмерной суровостью, ожесточившей его против гражданского порядка, вынудившей к сопротивлению, которое и привело к тому, что преступление сделалось для него единственным способом самосохранения. Почти наверняка в толпе найдутся люди, которые – доведись им услышать такие рассуждения – скажут: да он хочет оправдать убийцу! Помню же я, как некий бургомистр жаловался в дни моей юности на писателей, подрывающих основы христианства и правопорядка; один из них даже осмелился оправдывать самоубийство – подумать страшно! Из дальнейших разъяснений выяснилось, что бургомистр имел в виду «Страдания молодого Вертера».

Это и называется «мыслить абстрактно» – видеть в убийце только одно абстрактное – что он убийца, и называнием такого качества уничтожать в нем все остальное, что составляет человеческое существо.

Иное дело – утонченно-сентиментальная светская публика Лейпцига. Эта, наоборот, усыпала цветами колесованного преступника и вплетала венки в колесо. Однако это опять-таки абстракция, хотя и противоположная. Христиане имеют обыкновение выкладывать крест розами или, скорее, розы крестом, сочетать розы и крест. Крест – это некогда превращенная в святыню виселица или колесо. Он утратил свое одностороннее значение орудия позорной казни и соединяет в одном образе высшее страдание и глубочайшее самопожертвование с радостнейшим блаженством и божественной честью. А вот лейпцигский крест, увитый маками и фиалками, – это умиротворение в стиле Коцебу, разновидность распутного примиренчества – чувствительного и дурного.

Мне довелось однажды услышать, как совсем по-иному расправилась с абстракцией «убийцы» и оправдала его одна наивная старушка из богадельни. Отрубленная голова лежала на эшафоте, и в это время засияло солнце. Как это чудесно, сказала она, солнце милосердия господня осеняет голову Биндера! Ты не стоишь того, чтобы тебе солнце светило, – так говорят часто, желая выразить осуждение. А женщина та увидела, что голова убийцы освещена солнцем и, стало быть, того достойна. Она вознесла ее с плахи эшафота в лоно солнечного милосердия бога и осуществила умиротворение не с помощью фиалок и сентиментального тщеславия, а тем, что увидела убийцу приобщенным к небесной благодати солнечным лучом.

– Эй, старуха, ты торгуешь тухлыми яйцами! – говорит покупательница торговке. – Что? – кричит та. – Мои яйца тухлые?! Сама ты тухлая! Ты мне смеешь говорить такое про мой товар! Ты! Да не твоего ли отца вши в канаве заели, не твоя ли мать с французами крутила, не твоя ли бабка сдохла в богадельне! Ишь целую простыню на платок извела! Знаем, небось, откуда все эти тряпки да шляпки! Если бы не офицеры, не щеголять тебе в нарядах! Порядочные-то за своим домом следят, а таким – самое место в каталажке! Дырки бы на чулках заштопала! – Короче говоря, она и крупицы доброго в обидчице не замечает. Она мыслит абстрактно и все – от шляпки до чулок, с головы до пят, вкупе с папашей и остальной родней – подводит исключительно под то преступление, что та нашла ее яйца тухлыми. Все окрашивается в ее голове в цвет этих яиц, тогда как те офицеры, которых она упоминала, – если они, конечно, и впрямь имеют сюда какое-нибудь отношение, что весьма сомнительно, – наверняка заметили в этой женщине совсем иные детали".

👵Г.В.Ф.Гегель. Кто мыслит абстрактно?