Ivan Davydov

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Был в России такой писатель, Константин Масальский. Писал сначала басни, потом переключился на исторические романы. Большим пользовался успехом. Его даже называли «русским Дюма». А после смерти (1861) стремительно забыли.
Среди прочих его многочисленных сочинений есть «Бородолюбие. Исторические сцены из времен Петра Великого».
И кажется мне почему-то, что для мегапортала «Север» эта книга должна стать основополагающей.
Впрочем, я ее не читал. Да и вы ведь тоже, наверное.

Голос предков

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Дедушка мой раз за разом повторял одну и ту же шутку, которая, видимо, казалась ему невероятно смешной. Когда мимо нашего дома шла с работы тетя Рая, трудившаяся поварихой в поселковой столовой, дедушка провожал ее взглядом, цокал языком и говорил:
- Питается, видать, хорошо.
И радостно хохотал.
Тетя Рая и правда была дамой обширной. Она и не шла даже, а словно бы перекатывалась. Набор разноразмерных шаров, кое-как между собой скрепленных, а не тетя, - думал я тогда. Или не думал, а теперь придумал. Как разобраться.
Я забыл про эту шутку давно. Однако вот сейчас проскакал мимо меня Тихон (кот, как постоянным читателям известно, довольно-таки тучный). И цокнул языком я, и произнес, сам себя изумив:
- Питается, видать, хорошо.
Дедушка бы не сказал «тучный», конечно. Дедушка бы сказал – «справный».

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Цезарий Гейстербахский (1180 – 1240) рассказывает о печальной судьбе некоего юноши, который сначала принял постриг, а потом, поддавшись уговорам родственников, оставил монастырь:
«Через несколько лет он тяжело заболел и по справедливому суду Божиему от чрезмерных страданий превратился в умалишенного. Когда близкие увещевали его исповедоваться и принять святое причастие, он не обращал внимания на спасительные речи, но часто звал по имени неких женщин, с которыми грешил, когда был здоров. К его голой голове в качестве лекарственного средства прикладывали теплое мясо разрезанных щенков, но ему ничего не помогало».
Странно, конечно, что не помогало. А вообще, читая новости, начинаешь думать, что к опыту средневековых медиков стоило бы прислушаться. Наверное.

Еще из старых запасов, скажете и тд.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Москва, арена трагедий

Хорошо помню, как мы познакомились. Мне было шесть. Мы с мамой приехали в Москву на неделю, остановились у родственницы в Перловке, и встречи с Перловкой я ждал даже больше, чем встречи с Москвой.
Ну что Москва? Понятно: гора, на горе Кремль и Мавзолей. Вокруг высокие дома и полное изобилие в магазинах. Тоска. Перловка –интереснее, потому что вообще-то перловка это каша. Причем невкусная. Любая каша невкусная, конечно, но перловка совсем уж омерзительная. Я пытался представить, как это – жить в Перловке? Что это значит – «тетя Лида живет в Перловке»? Идешь по улице, а под ногами – оно, вязкое, неприятного цвета. Вместо домов – кастрюли с окошками и дверцами. В основном зеленые, но не только. И крышки вместо крыш.
Проницательный читатель догадался уже, наверное: все оказалось прозаичнее и скучнее, и достаточно было просто увидеть Перловку, чтобы перестать о ней думать.
Иное дело – Москва. Кремль, Мавзолей и высокие дома там действительно обнаружились, но это не главное. Главное – люди. Бесконечные толпы людей. Зачем столько людей? Они ведь даже перезнакомиться между собой никогда не смогут, тем более – подружиться. Вторжение бессмысленности в мир смущало. Возможно, я как раз тогда впервые с ним столкнулся.
А потом случилась беда. Я помню не все, но кое-что помню ярко. Солнце, большие какие-то пространства, я пытаюсь завалиться на асфальт. Это единственный доступный способ протеста. Происходит чудовищная вещь: пони в тележке катает детей, а меня не пускают прокатиться в тележке.
- Хочу на понях! – вопль отчаяния, но мне даже завалиться на асфальт не дают. Мама объясняет, что на пони – большая очередь, стоять придется полдня, и мы никуда не успеем. Аргументация так себе. Скажем прямо – жалкая аргументация.
- Хочу на понях!
Я не помню ни тележки, ни пони. Только песенку измультфильма – «У пони длинная челка из нежного шелка» и так далее. Стихи, кстати, Юнны Мориц. Шмаровоз на холуятне забугорных голосов. Шмаровоз, впрочем, случится позже.
Я не помню пони, но я помню, как я хотел на пони. Помню горькую обиду, - на мир, на маму, на Москву эту дурацкую.
Вместо пони почему-то цирк без крыши, ряды скамеек, сцена, по сцене бегает маленький человечек в нелепой шляпе. С ним собачка. Взрослые смеются, взрослым это нравится. Дураки. Я никогда не прокачусь на пони. Жизнь кончена.
Много позже я пытался сопоставить факты: пони – в зоопарке, Карандаш с Кляксой, вероятно, в Парке культуры. Как же мы везде успели тогда? Учитывая, что мама в Москве ориентировалась не очень. Ничего в голове не складывалось.
Пару лет назад спросил маму. Все просто – пони на ВДНХ и Карандаш тоже на ВДНХ. В Зеленом театре.
- Даже и лучше еще вышло, - сказала мама. – Карандаша увидели. Может быть, это вообще последнее его выступление было.
- Конечно, - ответил я. – Он ведь прямо там и умер. У меня на руках. Ты забыла просто.
- Вечно ты болтаешь всякую ерунду, - обиделась мама.
Но нет, мама, вышло не лучше. Я-то хотел на понях.
И еще как-то так вышло, что я живу в Москве уже лет тридцать. Или даже больше. Успел в нее влюбиться, рассчитывал на взаимность некоторое время, потом смирился. Ладно, пусть так. Без взаимности тоже можно.
Одного до сих пор не понял – зачем в ней столько людей? Они ведь даже перезнакомиться между собой никогда не смогут, тем более –подружиться. И, между прочим, если бы людей в ней было меньше, я бы прокатился тогда на пони.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

В одном из информационных агентств (я подписан на их канал) новостник, видимо, открыл для себя красивое новое слово – «предрек».
И теперь каждый комментарий в ленте там предваряется анонсом: «Эксперт предрек, что…»
Вчера, например, эксперт предрек, что красная икра продолжит дорожать.
Есть пророки в своем отечестве.

Куриная книга мертвых

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Эту книгу не следует читать перед сном
И уж, тем более, делать выписки.
Я добыл ее в отделе мясном
Гастронома без адреса и без вывески,
Там, где в Море Мрака впадают Патрики,
Там, где каждый первый выглядит хмурым…
Эту книгу составил служащий птицефабрики, -
Приговоры он зачитывал курам
Перед казнью. Такая работа у человека:
В каждом деле порядок необходим.
Да и как иначе – а вдруг проверка?
Мы должны понимать, за что их едим.

В этой книге ни слова не разобрать,
Не прописан сюжет, не ясны детали, -
Методично он заносил в тетрадь
Все, что куры в свое оправдание лепетали.

Смерть возвышенных не ценит речей.
Ей плевать, - героем уйдешь ты, успеешь скурвиться.
Страх мы делим на всех, то есть он ничей,
И об этом помнит любая курица.

Эту книгу читал я четыре жизни подряд.
Дочитал, хотя признаваться в таком неловко.
Там в конце рецепты – специи, маринад,
Хрустящая панировка.

Еще из старых запасов, скажете и тд.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Как я спас ресторан от гибели

Дело было давно, страшно вспомнить, еще даже не «до всего», как говорят теперь опасливые сограждане, а до ковида. Стояло лето, трудолюбивый мэр раскопал зачем-то центр столицы, все шутили, что он ищет сокровище, а я думал, что он готовится к приходу неприятеля. Окопы, противотанковые рвы. Долговременные огневые точки.
Мы с начальницей моей вышли из офиса, - выпить кофе где-нибудь и поговорить. И дальше как в песне – мы зашли в шикарный ресторан…
Нет, на самом деле, в шикарный. Я такие обхожу обычно стороной. Ну, чтобы было понятно: чашка американо стоила там 800 (прописью: восемьсот восклицательный знак далее неразборчиво несколько ругательств) рублей. Это даже и теперь дороговато, а уж тогда и вовсе выглядело вызовом.
Я заказал американо. Она тоже что-то заказала, мы погрузились в скучную беседу – денег нет, хорошо бы уволить бездельника Иванова, ну как же Иванова, он не бездельник, он способный, просто со странностями, а тогда кого, вы главная, вам и решать, нет уж, Иван, будьте добры, в конце концов, это вы их нанимали, да ведь в том-то и дело, как же вы не понимаете.
Официант принес две крохотные чашки с кофе. Если это американо, то в чем подают эспрессо? В наперстках? Я не спросил, я подумал. И, по счастью, успел заглянуть в чашку прежде, чем сделал первый глоток.
В чашке плавал обрезок человеческого ногтя. Обыкновенный, без следов лака. Судя по размеру – с большого пальца ноги.
- Что случилось, Иван? – спросила меня строгая начальница. Видимо, я переменился в лице. И даже она – а была она дамой не самой к своим подчиненным внимательной, что-то такое заметила.
- Да не важно, - ответил я, стараясь подавить отвращение. – Давайте просто отсюда уйдем.
Я-то знал свою начальницу. Она любила скандалы. Скандалы были ее стихией. Она взрывалась, как бомба. Довольно-таки, кстати сказать, крупная. А я не любил скандалы. Да и сейчас не люблю.
Я накрыл злополучную чашку рукой и подозвал официанта:
- Принесите счет, пожалуйста, мы хотели бы уйти.
- Вам что, не понравилось у нас? – делано изумился наглый юнец.
Я поднял руку и показал ему чашку. По черному небу кофейному плыл полумесяцем ноготь.
- Вы сами это подбросили, чтобы не платить.
Я глянул в его глазенки, прозрачные и бессмысленные. Я-товедь знал, что будет, если просто пододвинуть чашку к моей начальнице. Через пять минут сюда приедут все возможные карательные службы – от санитаров и до ФСБ. Через семь выжившие из числа персонала будут завидовать мертвым. Через десять начальница моя спляшет джигу на дымящихся обломках шикарного некогда ресторана. Или зикр. Или фрейлехс. Что-нибудь непременно спляшет.
- Дурачок, - хотел сказать я, - я ведь жизнь тебе спасаю. Но сказал нечто другое.
- Да успокойтесь вы, заплачу я за ваш кофе сраный.
Он принес счет, в который кофе мой все-таки не включили. Мы ушли. И это тоже было странно. Видимо, сильно я изменился в лице, наклонившись над чашкою с кофе, раз даже и она не стала спорить.
А в ресторан тот я больше не ходил, и дело не в ногте. Странным просто казалось мне делом тогда посещать заведения, где наперсток с кофе стоит восемьсот рублей.
Да и сейчас, честно сказать, тоже. И сейчас тоже.

Источник открытий

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Зашел вчера в сетевой супермаркет возле дома.
И увидел сначала трех сотрудников ГБУ «Жилищник» в положенных им оранжевых нарядах. Тут, впрочем, удивительного мало. Удивительно то, что были они индусами.
Один долго допытывался о чем-то у служащего в торговом зале. Никто, я думаю, вокруг не понимал языка, на котором он пытался говорить. Служащий не понимал тоже.
- Да не знаю я, давай по-русски, - отмахивался служащий, а потом закричал: - Бамбардияр! Кергуду! – и бежал куда-то во внутренние покои.
Позже кассирша – дама неюная и мудрая, и тоже внешности далеко не славянской (мы с ней толкуем иногда о жизни, люблю ее точные суждения), сказала мне, пробивая товар:
- Вот она и будущая Москва.
- Москали! – откликнулся радостно мужичок, который снимает в супермаркете угол, где продает арбузы, дыни и прочие блюда для плова.
Раз покупал арбуз у него, совершенно омерзительный был арбуз.
А потом, выходя уже, встретил мужчину с женскими заколками в редких кудряшках. Даже и не знаю, запрещено ли такое на территории Российской Федерации. Все теперь может быть.

И еще из старых запасов. Скажете и тд.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Посмотри на клоунов

- Пойдем, - сказала бабушка, - куплю тебе все, что захочешь.
- Чего это? – насторожился я. – Чего я такого сделал-то?
- Просто Новый год скоро.
И мы пошли. Я, маленький человек, так укутанный, что даже и шагать-то трудно, и бабушка моя –легкая, красивая, пальто у нее, воротник меховой. Поблескивает.
От нас до центра далеко, темно уже, часов, наверное, пять, фонари зажгли, домики, теплые пятна окон, потом насыпь, мост через речку, страшный остов недостроенной бани, наконец культмаг. Надпись на вывеске –«Культтовары» (а я уже выучился читать, да). Но все говорили – культмаг. Никакой связи с делами церковными. Игрушки в основном. Да мне бы и не пришло тогда в голову, что может быть какая-то связь. Да и церковь у нас взорвали лет за пятнадцать до моего рождения.
Вообще-то я, конечно, хотел стартовый пистолет. Не знаю, зачем. Все хотели. Но 25 рублей. Понятно, что даже и разговор начинать не стоит. В остальном выбор небогатый. Я выбрал пластмассовых плоских клоунов. Уних в боках – полукруглые выемки, а руки и ноги заканчиваются кружками. Можно так цеплять их друг за друга, составляя смешные фигуры. И еще я выбрал гирлянду.
Разноцветные снежинки. Внутри у каждой снежинки – лампочка, от лампочки в разные стороны восемь лучей. Точно восемь, не шесть, - это я теперь так подумал. Шесть были бы знаком политической провокации.
Мы шли домой. Редкие фонари. Под каждым – сияющее, белое пятно снега. Снег – как праздник, а дальше темень.
Когда все заснули, я прокрался на кухню. Разложил клоунов и включил гирлянду. Прямо так, не разматывая. Лиловые там были снежинки, и оранжевые, и синие, и зеленые, и все эти цвета смешались. Стол – солидный, старый, огромный, с точеными ножками. Мы с котом Василием под ним, бывало, сиживали, стараясь вникнуть в скучные разговоры взрослых. Но теперь на столе в этом странном нетвердом свете лежали пластмассовые клоуны. И словно бы это внутри меня было окно, и я же в него заглядывал – светится ведь – и видел стол и клоунов. И было мне тепло.
Посмотри, - это я себе, этот, нынешний, тому, тогдашнему, - посмотри на клоунов пластмассовых! Они не сеют и не пашут, но Отец их штампующий дает им это умение – освещать тебя изнутри. И меня заодно. До сих пор.
Никого не осталось. И ничего. Ни бабушки, ни кота Василия, ни стола, ни гирлянды, ни клоунов. Один я остался. Да свет еще этот. Спасибо, клоуны.

Еще из старых запасов, скажете, когда надоест.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Великий чужой

Несколько лет уже не выбирался за грибами.
Я с детства на этом помешан. У бабушки сразу за огородом начинался лес, сосняк, но там – маслята, ненастоящие грибы.Это слишком легко. Если уж пошли они, начались, – то просто заходишь и набираешь у опушки два ведра за двадцать минут. В этом нет романтики, это какой-то сбор урожая. Неинтересно ведь копать картошку, например, вот и с маслятами то же.
Настоящие – оврагом до леса, минуя пруд. Березы, изредка дубы. Здесь уже – подосиновики и белые, и нужен навык, чтобы заметить, и чудо, чтобы нарваться сразу на громадное грибное поселение. Тогда геноцид, резня, и на год, до следующего лета – рассказов о привалившем счастье.
И снятся они, конечно, каждую ночь снятся, выглядывают прямо в сон из-под опавших листьев.
Но и это – обжитой лес, здесь можно встретить соседей, как на улице. На поляне – коровы, рядом пастух. Пастух – любопытный человек. Поговаривают, он дурачок, но зато у него есть гигантский кнут. А еще он все время спит. Сколько раз ни натыкался я на него в лесу – он спал.
Скучная работа, думал я тогда, никогда не пойду в пастухи, даже кнут – слабое утешение в этом море коровьей тоски.
Путь в настоящий лес знал дедушка – часа два или два с половиной надо ехать на велосипеде, туда, где дороги переходят в чуть заметные тропки, мимо вымерших деревень, от которых одни мордовские названия остались. Да какие-то черные ямы намеком на бывшие дома. Там всегда сыро, пахнет слегка гнилью, дубы – невероятных размеров, и берешь только белые, не обращая внимания на прочее.
Как-то раз – лет двенадцать мне было – я прикинул, что и сам могу добраться. Взял брата с сестрой, двоюродных, и корзины побольше. Взрослым, конечно, сказали, что мы в ближний лесок. Дошли, набрали белых, - море (возможно, слово «море» мелькнет еще ниже), поняли, что заблудились. Сестра впала в панику, брат нет. А я стал думать – старшим полагается это неприятное дело, - и, как мне показалось, все-таки смог сориентироваться. Часа через два мы вышли на асфальтовую дорогу и поняли, где мы. А еще через десять минут встретили дедушку, который ехал на своем велосипеде нам навстречу и виртуозно, страшно, с невообразимой изысканностью сквернословил.
Потом с отцом мы исследовали подмосковные и тверские леса. Он тоже был маньяк по этой части. Мы почти ни вчем не сходились, и понимали друг друга только в лесу. Он оживал и молодел в лесу, я так и вовсе чувствовал себя ребенком. Нам было хорошо.
Но тут я понял что-то новое про лес. Лес – как море. Нечто грандиозное, не поддавшееся до конца человеку, особая, то есть, нечеловеческая среда. Великий чужой, хоть и говорящий на разные голоса.
Одиночество впивается в тебя в лесу, ты проваливаешься в мир без конца, чувствуешь, насколько ты мал, но это все не страшно. Это просто данность. Это дает покой.
В последний раз мы не сразу сориентировались, не могли сообразить, где оставили машину, вышли на проселок, увидели указатель – «Поселок Туркмен, 3».
- Давай дойдем, - сказал я, - кажется, там есть музей Шаламова.
- Нет, я там был, нет там никакого музея, - ответил отец.
А потом он умер, и с тех пор я в лес не хожу. Друзья зовут иногда. Не могу. Я вырос из леса, и от этого мне тоскливо немного.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

В начале XVI века спорили в Москве – стоит ли сжигать еретиков? Великий князь прямо спросил об этом Иосифа Волоцкого, главного из тогдашних богословов. Иосиф ответил, что это – обязанность властителя.
Великий князь, Василий Иоаннович, к его словам прислушался и сжег в срубах некоторое количество вольнодумцев.
Оппоненты Иосифа из лагеря нестяжателей, последователей Нила Сорского, критиковали его взгляды. Появилась книга – «Слово на списание», в которой помимо аргументов были и язвительные шутки. Автор «Слова», например, предлагал Иосифу войти в костер вместе с еретиками: ведь если он прав, то Господь совершит чудо и пламя не повредит праведнику.
Составил «Слово», скорее всего, инок Вассиан, князь Патрикеев. Он почти наверняка читал Житие Стефана Пермского, а там есть эпизод, где русский святой и языческий волхв решают вместе войти в костер, чтобы доказать, чья вера правая. Волхв испугался в последний момент, Стефан восторжествовал.
Про это я рассказывал в соответствующих главах книги «Люди и города».
А недавно узнал, что почти в то же время аналогичная идея посетила жителей Флоренции: там собирались провести огненный поединок между Савонаролой и неким монахом, сторонником папы. Спорщики должны были пройти по коридору между гор пылающих дров. Но случился страшный ливень и соревнование отменили.
И вот что я подумал: Вассиан дружил с Максимом Греком, а Максим в молодости жил во Флоренции и слушал проповеди Савонаролы. И вполне мог Вассиану об этом несостоявшемся поединке рассказать. Отличный был бы сюжет для «Людей и городов», еще одна русско-европейская рифма.
Но увы, Максим в Москву прибыл лет через десять или одиннадцать после того, как было создано «Слово на списание».
Кстати, надеюсь когда-нибудь сделать расширенную версию «Людей и городов». Хочу еще две главы туда добавить. Не планирую, но надеюсь.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

И послание от Петра П. Бдука.

ззззз

Еще что вспомнил. Апрель 2023-го.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Или потому что

Данное сообщение (материал)
Создано и распространено,
Потому что каждый хоть что-нибудь, да терял,
И любому было темно.

Или потому что люди к утру
Похожи на мыльные пузыри.
Один человек говорит: «Умру!»
Другой говорит: «Умри».

Или это все потому, что я
К разговорам возвышенным не привык,
И душа человеческая (моя) –
Вроде глупого воробья:
В легких чирик-чирик.

Души для печали, а для боли – тела.
Я про это знаю, потому и живу.
Стихотворение в горле застряло, будто стрела.
Догадываюсь, кто спустил тетиву.

Или потому что луна колесом
И нет за ней колеи,
И в реке под мостом трехсотлетний сом
Смотрится в сны свои.

Или потому что тьма залила окраины,
С ночью фонари затевают склоки,
Все люки в домах задраены,
Словно и не дома это, а подводные лодки.

Не отопрут, стучи не стучи,
Не выплывешь - это омут.
Все, оставшиеся в ночи,
Сначала барахтаются, после – тонут.

Ничего здесь нашего, мы все отдадим,
Станет смерть на сердце легкой стопой…
Или потому что когда я один,
Я всегда говорю с тобой?

Номеров трамвайных лото,
Многоэтажек стать.
Моего ничего, мое только то,
Что тебе успел прошептать.

Еще из старых запасов. Скажете, когда надоест.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Портрет, или Короткое эссе о старости

Когда-то давно (ох, очень давно) в книжке про московских собирателей наткнулся я на историю некоторого безымянного человека. Жил он в конце позапрошлого века, служил где-то, видимо, не на высоких должностях, но славился среди торговцев-антиквариев маниакальной страстью к портретам.
Вообще портрет – товар тогда ходовой. Барон Николай Врангель (отец белого вождя), большой знаток и знаменитый коллекционер живописи, рассказывал в своих мемуарах о том, какие чудеса случались на барахолках Москвы и Петербурга после отмены крепостного права. Дворяне нищали, распродавали вещи, которые полтора века копили в имениях их прадеды, да и от самих имений избавлялись тоже. Те, кто побогаче, за бесценок отдавали старое барахло, чтобы обставить городские квартиры модными парижскими штуковинами, те, кто победнее, - пытались хоть что-то за старину выручить. Рублей за десять можно было купить,например, подлинного Рокотова. Болтали, что и Рембрандта кто-то находил среди завалов у перекупщиков, но только болтали. Хотя сам Врангель хвастался, будто добыл так подлинного Тициана.
А вот выбившиеся в люди крестьяне и купцы, наоборот, ценили чужое прошлое. Выходили в дворяне, изобретали себе липовые родословные и украшали дома целыми галереями портретов. Портреты – все с тех же барахолок, в орденах – три рубля, без орденов – рубль, такса строгая. Барон как-то беседовал с неким миллионером. Миллионер с незвучной фамилией восседал в вольтеровском кресле под портретом деда. Дед в орденах, да еще и на коне. Рублей никак неменее пяти. Врангель опознал портрет генерала Бибикова, но расстраивать собеседника не стал.
Однако наш собиратель был не из таких. Оборванный безумец с пылающими глазами, все свои деньги он тратил на скупку портретов. Денег было мало, так что, в основном, без орденов. Особый интерес – к портретам женским. Его знала вся антикварная Москва, хотя никто не удосужился узнать его имя. Жена иногда гонялась за супругом по блошкам, веселя продавцов, пыталась загнать домой, не нравилось ей отчего-то его увлечение.
Однажды он исчез, перестал появляться на рынках и в магазинах антиквариев, оказалось – умер, вдова попыталась распродать «собрание», но выручить удалось гроши: покупал он вещи самые дешевые и никчемные. И захотелось мне написать про
этого человека рассказ.
Бессмысленная работа, злобная супруга, и неостановимый поиск совершенной красавицы. Бесконечные забеги по старьевщикам, портреты, портреты, портреты… И ночи, и чердак, и свет свечи дрожащий (куда в таком рассказе без свечи и чердака, особенно если учесть, что сочинителю лет от силы восемнадцать?), и бесконечное созерцание находок. Он – так мне грезилось – пытается, перебирая свои сокровища, во всех смыслах слова не имеющие цены, увидеть идеальное женское лицо. Не на картине, в собственном воображении, надеясь, что из сотен плохо нарисованных лиц сложится одно, то самое. Что Елена его явится ему, как Фаусту у Гете, и сделки с дьяволом для этого не понадобится. Достаточно будет сделок с торговцами старьем.
И увидел, конечно, и умер. На чердаке, при тусклом свете свечи дрожащей и так далее.
И вот теперь, не знаю почему, я эту историю вспомнил. И подумал, что отлично понимаю жену его. Муж – городской дурачок, последние копейки тратятся на откровеннейшую дрянь, дом забит ненужным хламом. А ведь и дети у них, наверное, были, и тащила она на себе дом и хозяйство. Может быть, горшки какие-нибудь накрывала мужниными сокровищами. На что они еще годятся?
Это, кстати, не мудрость. Откуда мудрость? Просто стал я старше, и радоваться тут нечему. Зато вот рассказ про собирателя портретов все-таки написал. Правда, совсем не такой, какой задумывал когда-то.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Еще рассказ из старых запасов.

Истоки

В раннем детстве я очень любил врать. Сейчас, конечно, тоже люблю, но сейчас сложнее с этим, опять же, взрослая жизнь вынуждает врать, руководствуясь плоскими прагматическими соображениями. А в детстве меня просто увлекал процесс.
Хотя даже и тогда приходилось подстраиваться под аудиторию. Бабушку Надежду Михайловну, например, обмануть было невозможно. Вот, допустим, история: года в четыре я оценил красоту русской матерной ругани, освоил это дело и предавался ему со страстью. Взрослые пугались. Но остановить меня не могли. Четырехлетний ангелочек изъяснялся как пьяный матрос. И тогда бабушка Надежда Михайловна купила мне октябрятскую звездочку. В центре, в круге –маленький Володя Ульянов, и от него в разные стороны пять пластмассовых рубиновых лучей.
Я подолгу любовался на нее в киоске, но мне ее не покупали –дорасти, мол, сначала надо, в школу пойти… И вот она моя.
- Теперь Ленин все время будет на тебя смотреть, и если ты выругаешься, он обидится, - сказала бабушка Надежда Михайловна. Я вздохнул, но согласился. Звездочка ведь! У меня есть звездочка.
Я не ругался месяц и еще месяц. И стало это совершенно невыносимо. Жуткие слова рвались на свет, мне казалось, я взорвусь, если их из себя не выпустить. Я мог бы, конечно, убежав куда-нибудь, дать себе волю, но знал – ладно Ленин, Ленин, может, и потерпит, а вот бабушка Надежда Михайловна точно догадается. Ее не обманешь. И будет ей грустно, а я ведь ее так люблю.
- Ба, - сказал я, - сними ты ее с меня. Я немного поругаюсь и больше не буду, честно.
Она отколола с груди моей звезду, я отошел за сарай и отвел душу. Страшные ругательства изрыгал я в мир, а потом – потом отпустило. Не то, чтобы совсем я больше с тех пор не выражался, но в рамках себя стараюсь держать.
Иное дело – бабушка Александра Егоровна. Бабушка Александра Егоровна готова была слушать любое мое вранье. Сидела на кухне у плиты, пекла вкуснейшие свои блины – маленькие, пухлые, нет больше таких блинов, - и слушала. А я врал. Врал самозабвенно. Врал вдохновенно.
- Ты в магазине на углу печенье не покупала?
- Не успела, разобрали, не расстраивайся. Сейчас допеку, с вареньем поедим, лучше всякого печенья.
- Да нет! Просто туда американские шпионы яд добавили. Луговая улица вся вымерла. В каждом доме мертвые. Никого не осталось.
Она вздыхала, на сковородке шипело и взрывалось тесто.
- А Надежду Николаевну из седьмого дома крыса съела. Вот такенная! Огромная просто крыса из норы выскочила и целиком проглотила.
За окном по улице шла Надежда Николаевна из седьмого дома. Собственно, потому я о ней и вспомнил.
- Здорово, Егоровна!
- Здорово, Николавна! – и мне уже, - Ужас, ужас!
- А мы с мальчишками гранату в лесу нашли. В костер бросили. Всех на части разорвало. И меня разорвало. Хирург сшил, дядя Олег. Ну Олег Александрович, ты же знаешь его! А вот Михе ни руки, ни ноги пришить не смогли. Он теперь как колобок по улицам катается.
- Поешь вот блинков, раз уж сшили тебя.
И я ел.
Вот вы думаете, суровые вожди, которые слушали песни слепого сказителя о ссоре Ахиллеса с Агамемноном, не знали, что ли, что никакой Ахиллес не устоит в бою против десятка подготовленных гоплитов? Разумеется, знали. Но слушали ведь. Это она и есть потому что. Поэзия.
Главное человеческое искусство и главная человеческая тайна.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Я, понятное дело, приостановил теперь сотрудничество со многими коллегами –все-таки статус прокаженного накладывает определенные обязательства. Попросил, например, снести мои тексты из канала «Русская жизнь» (сам попросил, редакция ни при чем, мой порыв, не их). Зато, подумал, - я же некоторые здесь теперь могу выложить. Они мне кажутся неплохими.

Красноперка

Отец был истовым, фанатичным рыбаком. Рыбалка была даже не увлечением, а главным делом его жизни. Все прочее, включая семью и работу, так мне иногда казалось, да и теперь кажется, проходило у него по разряду вещей, которые от рыбалки отвлекают.
И я, конечно, тоже мечтал стать рыбаком. Но он отнекивался, брать меня с собой не хотел – я бы ему только мешал, это понять нетрудно. И все же однажды, когда мне было лет пять, сломался, не выдержал очередного скандала (о, в детстве я умел закатывать скандалы! жаль только, что с годами этот полезный навык куда-то делся).
Дал мне маленькую удочку и сказал:
- Это теперь твоя. Пойдем копать червей, завтра на рыбалку.
Черви, противные и жирные, копошились в банке. Руки в грязи– тоже жирной, противной, да еще и вонючей. Разве это важно? Завтра я стануна стоящим рыбаком. Завтра. Надо только как-то дотянуть до завтра.
Пришлось встать затемно еще, желание устроить истерику я хоть и не без труда, но подавил – такова уж участь рыбака, а я ведь теперь настоящий рыбак. У меня есть удочка. И мерзкие черви в консервной банке. И я непременно поймаю рыбу. Огромную рыбу. Все соседи придут смотреть на мою рыбу. Про нее будут разговаривать в поселке неделю. Не меньше. Не исключено, что мою фотографию даже повесят на доску почета.
Мы выбрали место на берегу под ивами. Отец показал, как насаживать червяка на крючок. Я, естественно, немедленно насадил на крючок собственный палец. Однако решил не плакать. Мы, рыбаки, не боимся боли.
Я смотрел на поплавок. Минуту. Или две. Или век. Возможно, ничего скучнее в жизни со мной до того не происходило. Да и после. Пожалуй. Хотя я ведь тогда не знал, что случится после.
Отец бродил вдоль берега, снова и снова закидывал удочку, поймал подлещика, потом, кажется, пескаря. Я смотрел на поплавок. Вероятно, мой поплавок сломался. Или червяк был неправильный. Или озерцо. Или рыба там под водой.
Отец исчез где-то в зарослях, а я вдруг увидел, что в волнаху берега покачивается дохлая красноперка. Огляделся. Никого рядом. Достал из воды леску, содрал с крючка отвратительного червяка и прицепил вместо него эту несчастную рыбешку. Побежал по берегу с дикими воплями:
- Поймал! Поймал!
Отец вышел навстречу, осмотрел добычу, и как-то сразу я понял, что он тоже все понял. Какое-то неприятное и холодноватое чувство от живота поползло в сторону груди. Стыд. Я примерно тогда и узнал, что такое стыд.
Желание стать настоящим рыбаком покинуло меня навсегда. Позже отец пытался непутевого сына к рыбалке приохотить, но я отказывался. Ехал, только если он собирался куда-нибудь, где красиво. На Волгу, например. К снастям не прикасался. Купался, бродил по прибрежным зарослям, валялся в траве с книжкой.
Когда он умер, я раздарил его друзьям, таким же безумцам, все его богатства – японские спиннинги, донки, удочки, блесны, наборы замысловатых крючков, еще какие-то загадочные штуковины. Ничего себе не оставил. Зачем? Память не за крючки цепляется, иной раз и хотел бы я память от себя оторвать – а все равно не выходит.
Потом прошло много лет. Я оказался возле того самого озерца. Оно в размерах не изменилось, но сделалось при этом совсем крохотным, хотя тогда было огромным. Знаешь, - подумал я, не понимая до конца, к кому именно обращаюсь – к отцу или все-таки к ужавшемуся озеру, - а я бы теперь пошел на рыбалку. И даже червей копать пошел бы. Но. Да что тут. Да и так все ясно.
Идите, когда зовут.

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И(ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+

Обидно эту блямбу вешать, но куда деваться. И не то, чтобы я не мог помолчать (я могу), однако ведь и поболтать тоже хочется.
Вот, например, история со мной случилась. Летел с края земли к центру страны, полет долгий, книжка кончилась, решил посмотреть кино. Ну, знаете, - в спинку кресла вделан небольшой такой экран, и авиакомпания развлекает пассажиров, как может. Кино тоже показывают.
И почему-то первым фильмом, который мне предложили, оказалось полнометражное «Простоквашино» прославленного Сарика Андреасяна.
А я вообще, знаете ли, уважаю всякий кинотреш. Отчего бы, -думаю, - и не… И стал смотреть. Увы, не получилось насладиться шедевром.
Итак, первые кадры, дядя Федор с отцом собирают «Запорожец» в квартире, в комнату входит мама и выдает искрометную шутку:
- У других в гостиной сервант стоит, а у нас сервис.
И как-то остро я понимаю, что второй такой шутки не перенесу. А она точно будет. И третья будет. И сто двадцать пятая.
Выключил, проявил малодушие.