Постмузыка

С годами всё меньше понимаю значимость термина «недооценённый» по отношению к музыке — в тех случаях, когда это слово выражает некий комплимент, привилегию, обособленность обсуждаемого предмета. Думаю, во всяком сочинителе, исполнителе, произведении можно с годами «дооценить» какие-то неизвестные черты и приметы — человеческое восприятие довольно часто являет чудеса вариативности и динамичности. Вот даже про Игоря Талькова получается у кого-то соорудить нескончаемую простыню из умопостроений; что говорить о многих прочих?

Последние пару лет периодически возвращаюсь к альбомам группы Seefeel. Это такие тёмные лошадки всего, что только можно: печально известного московского фестиваля «Бритроника»; лейбла Warp; самого по себе стремления отдельной части музыкантов 1990-х преодолеть музыкальщину, но оставить в силе саму основу звука. Последнее требует пояснений, и в данном случае они довольно простые: поначалу Seefeel хотя бы на сцене выглядели похожими на рок-группу; при создании треков всегда отталкивались от совместно найденных созвучий — просто гитары, биты и басы очень быстро перестали звучать на себя похожими, в то время как творческий подход остался тем же. Сменились только свойства звуков: будто солнце внятности затянуло облаками, и от нечего делать приходится разглядывать их текстуру.

Напутствие с лёту заходить в альбомы Seefeel было бы советом слишком сильным. Лучше выкрутиться пересказом строчек резюме; главный (и, наряду c Сарой Пикок, один из двух постоянных) человек в проекте, Марк Клиффорд, в середине 1990-х сделал Otherness, ипишку ремиксов на треки Cocteau Twins. Тогда же — повлиял на способ обхождения Нила Халстеда со звуками в альбоме Slowdive «Pygmalion». Обе записи буквально силком вытаскивают из групп привычные для слушателей паттерны, чтобы оставить только голоса певиц и кружащиеся вокруг них кусочки музыки. Не думаю, что тридцать лет назад нашлось множество довольных таким влиянием — то ли шоковая терапия, то ли наоборот, стилистическая анестезия во времена, когда душа слушателя по привычке ещё требовала пошуметь.

Держа этот метод в голове, легче подступиться к самим Seefeel. За последние два года, в очередной раз сократив состав до себя самих, Клиффорд и Пикок выпустили пару ипишек — и (этой весной) первый за 15 лет альбом. В него очень долго вкатываешься — но, стоит только потерять надежду расслышать хоть что-то внятное, вдруг отыскиваешь опору. А что до общей реакции: так себе сравнение, но есть же в мире безладовый бас, или там, не знаю, моноколесо — развлечения со стороны не всем понятные, но даже язык не повернётся обвинить весь мир в недооценке их прелести. Поэтому вместо горечи о недостатке похвалы я предпочту сосредоточиться на, простите, надежде, которую Seefeel собой даруют.

Сталкиваясь с факторами, которые иными считались для музыки смертоносными — синтезаторами, сэмплингом, гитарным овердрайвом — эта самая музыка всякий раз показывала свою живучесть. В Seefeel, сокращаясь порой до ритмичной волны, она остаётся собой: текучей, прыгучей, взрывной, ранимой. Да, становится чуть более отмороженной — но ведь в этом тоже до фига человеческого. Да, ранние Autechre оказались миру важнее и нужнее любых Seefeel — опять же, абсолютно за дело. Но это совсем не повод стесняться; мне кажется, сама возможность музыки материализовываться в разных формах, обычных ли, необычных — лучшая из наград что творцу, что слушателю: куда весомее чьей-нибудь «дооценки».

Лента с утра перегружена флэшмобом про девять альбомов, «которые вас сформировали». Я даже попытался присоединиться и открыл сайт с шаблоном — но увидел, что к ключевому альбому из моего гипотетического списка там даже нет обложки! А ведь «Девушки поют» — это запись, без которой (и без удивления, случившегося от осознания, что автор «Птицы» и данного шЫдевра — один и тот же человек; из этого следовало, что можно и две довольно разные творческие жизни за одну телесную прожить) я определял бы себя совсем по-другому.

Так совпало, что последний месяц переслушивал альбом по кускам и по-новому обратил внимание на, возможно, главную из недооценённых его фишек, пару раз напрямую определяющих канву: стоит в одном треке Леониду Фёдорову и музыкантам начать свирепствовать, как уже буквально в следующем все и всё начинают вести себя образом противоположным. Вчерашний буйный больной вдруг пытается сориентироваться в пространстве, вздрагивает от окружающих шорохов, тресков и писков. И это напряжение — а куда ещё в такой атмосфере деваться-то? — само собой начинает образовывать особенный звуковой мир.

Все эти две декады с момента выхода альбома мир этот как-то хорошо рифмуется с моим личным отношением к жизни (то сорвёшься в существование огульное и наплевательское, то вдруг споткнёшься о привычку определять своё поведение боязнью шага влево или вправо) — да и в принципе сообразуется с теми оттепелями и подмораживаниями, праздниками и похмельями, среди которых лавирует здешний человек. Впрочем, совсем не обязательно сводить психическое к территориальному — биполярное поведение как феномен надгеографично; не зря же делегация заморского даунтауна влилась в ряды «АукцЫона» на записи этого альбома так, что и не придраться.

Ральфу Хюттеру из Kraftwerk сегодня стукнуло 80 — и это, конечно, лютый аргумент в пользу человеческого бессмертия. Ежегодно человек в таком возрасте выстаивает кучу двухчасовых концертов — и даже если мы поверим, что пальцы рук в процессе его звукоизвлечения задействованы не особо, завидная крепость иной мускулатуры данного гражданина внушать по-любому не прекратит.

К счастью, на тему «а во что это они там тыкают» в Интернете существуют познавательные кадры с хороших ракурсов; можем не углубляться. Да и вопрос старпёрства против новаторства, пожалуй, разрешён уже без нас: фантазии про технологию лучше всего работают, когда этих самых технологий толком нет. Не потому даже, что дальше — скука, прогнозы кривовато воплощаются в жизнь, которая уже сама режиссирует и аккомпанирует, заставляя крутиться-вертеться в мире напридуманного (последние хиты группы — про компьютер и калькулятор; в этих двоих человечество комически упёрлось надолго). Дело, кажется, чуть в другом: новаторство и сомнение невозможны одновременно; изобретаешь, потом сомневаешься, дальше снова изобретаешь. Но на практике соблазнительнее выглядит отсутствие каких-либо циклов, впадение в одну крайность вместо балансирования; сомнение — та ещё аддикция, можно всю жизнь построить только на ней. С одним за 37 (!) лет альбомом нового материала, например.

Странно и грустно; человечеству за последние век-полтора появилось над чем основательно подумать, но времени нет: пока ты взвешиваешь, идёшь к пониманию, как лечить свои и чужие столетние травмы, иные вовсю уже творят — причём творят преимущественно дичь. По этому поводу у Kraftwerk тоже очутилось что сказать: возможно, последнее, что напрямую угодило от них в резонанс с планетой — это ремейк Radio-Activity в 1991 году: если изначальная песня вдохновлена скорее каламбурной шуткой с названием радиопередачи, то к девяностым уже и Чернобыль случился, и история с атомным комплексом Селлафилд, который без особых усилий и аварий вбрасывал в британский воздух довольно стрёмное количество вредоноса. Рейверы внимание к данному вопросу оценили — и подарили Хюттеру несколько крутых фестивальных лет перед совсем уж ровной старостью.

Так и живём: большие проблемы внушают безнадёгу, маленькие — лишь повод наработать социальный капитал тому, кто красиво высказал вслух (подумалось, что возможный диалог с Пикассо про «Гернику», происходи он в нынешних декорациях, точно утратил бы остроту ответа и звучал бы так: «Это вы сделали?» — «Ну да, не ИИ же»). Остаётся скучно жить сегодняшним днём, в котором ради классического красно-чёрного лука Крафтверк вечером перед закрытием, обойдя все фирменные и не очень торговые точки, отыскиваешь наконец у парнишки Мустафы вожделенную красную рубаху всего за 350 (плюс пакет). Галстук приходит через два дня. Рубаха велика, зараза; галстук уже завязан производителем, и что-то всё равно с ним не то — но мне на разок, даже не выгулять. Просто улыбнуться в объектив да пожелать всего хорошего герру Клингу.

Захотелось вкинуть пару кратких мыслей вслед посту Бори, в котором тот рефлексирует по поводу реакции на нынешний евромировой тур «Мумий Тролля» (если кратко: люди задаются вопросами о ценообразовании и предъявляют повышенные требования к репертуару артиста; обо всех этих сраче-ворчаниях я не слышал, но эхо вот задело через пост).

Я, конечно, солидарен с Борисом в его размышлениях: как-то вот реально укоренилось ощущение, что в более понятные нам с ним 2000-е и 2010-е вопросов по экономике, логистике и сетлистам у зрителя к концертным хедлайнерам в среднем возникало меньше, и почвы (да и веб-площадок, где все только и делают, что выеживаются) для подобных дискуссий, ну, не было. Но вместо вывода, что раньше было лучше, из этого, мне кажется, следует другая догадочка: публика за десятилетия на самом-то деле ментально не особо поменялась, просто со временем громче стали звучать голоса с випок да галерки. Ворчат ведь в основном (насколько я понимаю) не люди, которым сейчас двадцать — у тех вместо вопросиков существуют возможности проголосовать ногами за другие концерты или иные формы досуга, чем они активно и пользуются. А тут скорее вечная история о том, что «куда-то в люди зачем-то надо», но по итогу тусыч скучный, старик какой-то у микрофона поблеивает, жалобной книги нет, спортлото далече, вот и изливаются в доступных интернет-формах. «Непонимание концертной культуры» присутствует скорее у нас, фанатиков-ботаников-писак, так предположу — точнее даже, нам сложно принять тот факт, что частенько публика так хамовато и выглядит. Понятно, что многое зависит от места и артиста; в данном контексте раскладу почему-то не удивлён — и, разумеется, обобщений хотелось бы избежать: есть на свете исполнители, у которых относительно сознательная фан-база, куда чужие не ходят, но, извините, репутация развлекательной группы с ностальгическим флером соответствующего запроса публику и притягивает.

Есть ещё один момент, тоже такой, ну, самоочевидный: Лагутенко сам обесценил к себе творческий интерес. Вплоть до истории с альбомом, написанным в дальнем плавании (т. е. по 2013-й примерно год), можно было делить деятельность «МТ» на периоды и эпохи, скандалы и интриги — в общем, Илья Игоревич был артистом-геолокацией, как того современная ситуация последнего полувека от артиста если не требует, то настойчиво просит. Ты не генерируешь событийность, так откуда тебе выглядеть и чувствоваться одушевленным в глазах слушателя? Допустим, сомнительно, что в сравнениях возникает тот же Кейв (типа, по тем же белградам катает дешевле, но оттяга для публики в разы больше — натянули вы, конечно, хрен на редьку), но даже в самой ленивой точке творческого существования (в эпоху альбома Nocturama) Николай сам того не замечая генерировал движуху: эта Ноктурама была настолько невнятна, что Бликса Баргельд (раньше) с Миком Харви (позже — и связь тут косвенная, но присутствует) просто не выдержали позора находиться в одной группе с автором этого шедевра. Зато после всех этих трясок в составе запустился новый виток вдохновения у Кейва. Вот по схожей причине, кстати, «Пиратские копии» 2015 года — возможно, последний сильный с точки зрения событийности альбом «Троллей»: он вышел настолько неамбициозным, что, заскучав, группу покинул многолетний бас-гитарист, предпоследний из троицы золотого аккомпаниаторского состава группы. И даже такой вот занудный фактик (ну, или миф: непонятно же, сам ушел или его ушли) звучит как история, как анекдот, инфоповод левой ногой, из которого можно проживать новые главы творческой биографии. Что делает «Мумий Тролль» дальше? Просто существует, просто концертирует, и к фронтмену просто липнут вопросы, почему он не может просто взять и сыграть за вечер двадцать пять хитов.

Впрочем, я давно — прежде всего самому себе — говорю, что Илье Игоревичу вполне по силам однажды пересобраться и выдать сообразный возрасту альбом-шедевр, а там уж и отношение к нему поменяется. К сожалению, с годами надежды на камбэк от мэтра тают — но тут уж не мне, надеющемуся, горевать; в нынешнем варианте это максимально история в духе «кто на что наработал».