М. Климовский

Стоял на роге я. Вокруг – лазурь. В Нептуне
сегодня тишь шептала о своем – как должно – втуне,
не ведая о том, когда придет к ней тот,
кто оную, безмолвную, поймет.
Я вижу челн – он проплывает мимо.
И солью волн заплакал понт ранимо.
О! Остракизм в Святую Простоту нас уведет,
поверь же, тишь, одни мы – с нами наш полет.
Холст пол: пространства нет вокруг земного рога.
Вечерня. Полумрак. «Рисуй», – велел мне голос Бога.

24.10.24

Очень кратко о стихотворении.

Этот стих – не просто (продолжающий мысль) ответ У. Х. Одену на его «Век тревоги», написанный в 1947 году, дополненный прямой реминисценцией на «Гамлета» Пастернака (который в свою очередь написан в 1946 году и также исполнен «веком тревоги», говоря оденовским языком); этот стих я по праву могу назвать своим программным произведением, которое заключает философическую эссенцию моего раннего творчества.

И программным для меня делает его связь с прошлым. Я принимаю эстафету у лучшего интеллектуального поэта 20-го века и провожаю «век тревоги», предписывая новому веку нечто вящее, видя в нем фантастическую схожесть с минувшим веком, но и кардинальное различие, уводящее наше время в естественное для тревоги состояние – потерянность.

Век потерянных поколений

К У. Х. Одену. Продолжая.

Умрем от страха, не взойдя на крест...
– вместо эпиграфа.

I.

Век тревоги стих, господин Уистен,
и усилился вновь путем искоренения истин.
Все в природе циклично: и варвар –
и рай – и волнение – и затем тартар.
Но. Есть одно «но» – вопрос вольности.
В самой важной части её – отглагольности.
А вопросы бога – очень одиноки,
в частности, во времена века тревоги.

II.

Век новый – отчасти дитя прошлого:
жестокого, странного и немного пошлого.
Но повторений не избежать – это,
видимо, бич всего нашего белого света.
Однако воля – то, что считалось основой, –
ныне идет не от Бога, но от некой новой
инстанции, под гнетом которой, мойны
в прошлом веке (и не только) вели войны.

III.

Век тревоги предполагал Небо. Ноне
оно плачет в горьком, безоблачном стоне.
Жестокость. От нее, если метафизически
говорить, идет воля, – весьма по-язычески –
не привнося ничего свя́того. В ней легкость
скрывает смерть, и не просто жестокость.
Век тревоги предполагал Небо. Ныне
он заставляет людей теряться в своей же стыни.

IV.

Человек от тревоги начал терять рассудок.
Это дальнейший шаг – не замечать суток,
теряясь, теряясь во мраке, доводя до калений
разум. Сей век – век потерянных поколений.
Бог-отец! что творится? Потеряны в тревоге
мы, при живом мире и не менее живом Боге.
Как хочется верить, что посреди повального праха
мы взойдем на крест, и не умрем от страха.

V.

Отдавая дань уважения, я еще слишком молод,
но меня терзает не меньше томительный холод
вех. Времени, в котором я живу. И это –
вестимо, черта всякого неплохого поэта.
Молодость сменится чем-то. Смертью опосле:
я кончусь раньше нового века. Но, стоя возле,
провожаю тревоги век, клинками поколот –
и горд, и тих, и стар, и, конечно, молод.

VI.

Век тревоги стих. Я вышел на помосты,
посмотреть: дом – еще – и внове – храм – погосты.
Посмотреть, вдыхая ввечеру синь, вчуже
на души, все-таки еще повернутые кнаружи.
На меня наставлен сумрак века, как у
Пастернака (только «ночь» там) – то одно по факту.
Век обязан проснуться, минуя потерянность ночи.
Эх, проснуться б чрез время в радости, Авва Отче!

VII.

Век тревоги стих, господин Уистен,
и усилился вновь путем искоренения истин.
Все в природе циклично. И печать седьмая
ждет своего часа, веку моему внимая.
Боже вечный и Царю всякого создания,
даждь ми, Господи, в нощи сей прейти страдания.
Затвори бо Бог всех в противление,
да всех помилует и подарит прощение.

02.08.23; 06.08.24

Глагол

I.

Погода прелестна, оттого символизм вчуже
сделал бы это мгновение только хуже,
хочется выйти дохнуть воздухом, минуя слоги:
немного тесны, немного кучны, оттого многи,
просто подышать воздухом. Одного поэта
цитируя: я приучаюсь видеть свою тень. За лето
я полюбил воздух. Пусть он немного влажен –
этот критерий мне совершенно не важен.

II.

Глаголы, глаголы, глаголы! Мчите повсюду гордо,
в первую очередь – в воздухе. Ибо когда кто-то,
помню, меня спросил, как рождаются тексты,
я ответил тогда: Ars longa, vita brevis est. И,
сделав отсылку на воздух, рождающий слово,
дающий нам жизнь, verbum которой – основа,
знал – рождается слово у ляха, у руса, у ганса,
когда он читает сквозь мрак: lasciate ogne speranza.

III.

Глаголы! В них скальды, барды, пииты, друиды.
И многие ввек потеряны, и многие ввек забыты.
В глаголах нет жизни, поколе мертв смысл главный:
vita sine libertate, nihil – третье слово с заглавной.
Мне радостно осознавать то, что мои слоги
оставят тени моей отпечаток на чьем-то ожоге,
на чьем-то сердце, мысли, мозге – неважно, едино;
в глаголах – великий свет, в глаголах – кончина.

IV.

Qui latuit bene, bene vixit – в глаголе
дело; глагол – подвластен Богу, смысл его в воле.
Воля – жить логосом, то есть отчасти гробом,
или жить зычностью, пущенной нервным знобом.
О, человек, глаголом tempori parce!
Потому что чем день взрослее, тем он тяжче.
Потому что главная ценность лихого глагола –
миновать мелочность тлена и толщь подзола.

V.

Я говорил о глаголе, как о нашей причастности
к Богу, как к Абсолюту – все остальное частности.
Tempus fugit – за нами лишь наше дело:
то, что мы говорили, что наша мысль хотела,
что наша плоть желала; всяко живет в глаголе –
лучше, чтобы во вечном: nil permanet sub sole,
как говорилось в Библии, в вящем Слове из всяких.
С ним – нетленны глаголы: от суровых до мягких.

20.07.24

Погост у изморья

Вдали от жития в изморе,
вдали от праздности лихой
есть дом – и рядом с ним глухой
погост, где синее изморье
глядит понуро в сильном горе
на нас, томленое тоской,
ведь каждый день его немой.
В тиши измученное море
и злом, и страхом, и грехом,
лишь, в содрогании земном,
тоскливо охает волнами
и омывает тот погост
извечность под свеченьем звезд,
шумя меж Господом и нами.

09.07.24

Я копался в недрах души, как отцы-пустынники.
Они, искушаясь, цвели, как цветут финики,
окутаны трепетом, напоены тем мгновением,
когда в их сердцах воскресенье творилось сомнением.

Я, напротив же, видел неделями то, что мигово,
и видел мигами краткими – то, что Богово,
увядал в пустоте, как в слове – то дерево фигово,
уходил почасту в часовню, как в свое логово.

И копался в недрах души, как отцы-пустынники.
Они, искушаясь, цвели, как цветут финики,
окутаны трепетом, напоены тем мгновением,
когда один из рассветов для них обернется спасением.

Многий слог я не счел за уныние, пусть говаривал
о`но мних-пустынник давным-давно, разгоняя горево,
разгоняя мысль, – идя к Богу, – разгоняя марево,
и молился нещадно долго, видя в небе – Лазорево.

И копался в недрах души, как Исус в Гефсимании.
Оттого он и стал пустынником, ибо жил в искании,
окутанный трепетом – светлым и теплым мгновением,
кой мы – миряне – обычно зовем молением.

21.06.24

Я бежал за вечностью — и не заметил молодость.
Как зрелость незаметно пришла, не прикрыв дверь.
Я правду искал посреди суеты – и получил подлинность,
в которую, как в полуоткрытую створку, врывался зверь.

Я бежал за безмерностью – и внял лишь её отражению
темному, как конец прекрасного слога; (оно
оказалось быстрее меня). И, ко многому сожалению,
я видел в ней не форму, не имманентное, но

цель. И помчу я дальше – и не замечу старости,
не имея на руках ничего, кроме непóнятого бытия
своего, пары несказанных слов, усталости,
и, искореженного этой непóнятостью, меня.

15.06.24

Все же очень сложно внимать отголоску души под личиной. На каком-то метафизическом уровне. Так что это – конечный и финальный шаг в вопросе поэтического имени.

klimovskiy.ru

Елей родных краёв мне лечит раны,
Блик злата куполов ласкает взор,
Еловый лес, предвешние туманы,
Пылающий огонь червлёных зорь.
Распев псалма, молчание природы
Спасают от тоски немой оков,
Младой России славные полёты,
Переливающийся звон колоколов.
Звень благовеста оживляет сердце...
О, Бог, скажи! В эфире ль млею я?
Вестимо, нет! Здесь Русь! Родное место!
Здесь золотая Родина моя!

29.03.23

#сднемРоссии

Про эссе.

Наткнулся я на днях на свое эссе «Тройственность творцов и немного о Боге». Как раз оказалось, что есть чем дополнить. В итоге сел переписывать. Вскоре (хотя, кто знает) закончу эссе «Неполая пустота».

Так получилось, что через какое-то время наткнулся на свои записи о «ночной» лирике Фета и Тютчева. В итоге начал вкупе со всем эссе «Бог в ночи».

Ну и в долгом ящике лежит написанное на 75% эссе «Капля тверди промеж вод». Рано или поздно дойду и до него. Но с ним, по правде говоря, торопиться не стоит.

Развивая мысль

Я, с высоты своих расплывчатых лет,
нередко твердил, что жизнь – подстрочный ответ
на чувство, однако никак не на грех,
что ветер – оттенок дыхания, но не корявый рех,
что зеркало – средство увидеть свою тень,
что воздух влияньем значительно хуже стен,
что Бог – вездесущ, и, прежде (что странно) всего,
по оному плачет плюющий от краха в Него. 
 
Рассвет за окном. Пишу я, не жалуя кресла,
пусть отдых мне чужд, и поэтому ломит чресла.
 
Я, с высоты своих расплывчатых лет,
нередко твердил, что мир созидает эстет,
что правит миром несовершенным стоик,
что, лишь разбившись о мрамор, ты станешь стоек,
что все же остался правым классик-поэт,
сказав, что смерть, как тема, рождает портрет,
что, приморившись от скопища черных мух,
взыграет на каплях росы русский дух.
 
Рассвет за окном. Как должно: свежо, искристо́.
За дверью негромко доносится скрип и стон.
 
Я, с высоты своих расплывчатых лет,
твердил: сожаленье подолгу кричит вослед,
и вирши сгорят над стихами, как встарь,
и ввек погост не умрет, но умрет цвынтарь,
и действо не терпит глаголов, частицы ж – да,
меняя наклон изъяснения; и то, что нужда
в частицах и строит то чувство – любовь.
И жизнь-то обычно стреляет не в глаз, но в бровь.
 
Рассвет за окном. Я, вроде, совсем не стар.
Но старость во юности стойко сулит мне дар.
 
Я, с высоты своих расплывчатых лет,
нередко твердил, что во многом – конца нет,
что настоящему времени важен предлог,
и то, что прошло – иное не что, как пролог
к сегодня; что я восхвалять не устану Христа,
но грех мне когда-то на век мой сожжет уста,
что вящий в основе виршей – метод,
стиха же – и метод, и чувство, и этот
мотив, тот, что лейт и ведет по дороге лирика,
как Слово (оно ведет и поэта) – клирика.
 
Рассвет за окном. И черная ткань штор
скрывает не только зарю, но и сильный шторм.
 
И сколько еще лет? Столько же, сколько мет.
Ведь время являет шаг, как Бог излучает свет,
всегда. А шаг порождает действо;
и действо лелеет ночь (пусть часто и фарисейство
сквернит и позорит её). Ведь оная –
мать мыслей, подобно лазури морей, – бездонная.
И, стоит отметить, – материя, склонная к полноте,
идет от простого к сложному – и вновь к простоте.
 
На улице – ночь. А я – все исполнен дум.
Но, dubito ergo cogito, cogito ergo sum.

31.05.24

На майских я решительно принялся за поэзию. После длинной прозаической паузы.

Как я писал ранее, планировалась поэма «Элита!», которая строилась бы на сатире, направленной на старую элиту, и на неминуемой смене вех.

Но намедни я написал стих, пронизанный памятью и трауром. И понял, что нужно делить поэму надвое: вначале высмеять элиту нынешнюю, во второй же части помянуть солдат-героев и закончить примерно так:

«Горят светом памяти!
Живые и мертвые!
Бессмертные!
Живые и мертвые!
Герои!
Герои!
Герои!

Сколько истрачено!
Сколько пережито!
Солдаты,
люди чести!
Солдаты,
люди силы!

Вот она,
Элита!»

Но мне эта идея сразу же не понравилась. Негоже как-то мешать чернь и свет.

Начал я в итоге писать отдельное произведение. Написал три части, третья из которых оказалась построенной в некоторой степени на поэтизированных молитвах: что-то я взял из самой Литии, что-то — из заупокойного помянника схиигумена Саввы. Но постарался из самых, на мой взгляд, подходящих их частей сделать что-то складное и сюжетное.

Написал три части. Понимаю — здесь нет никакого места католической традиции. Важно отразить тенденциозность к возвращению к Духу. Есть два «Рекиема», третьему — не бывать. Тем паче, в православной традиции тоже существуют поминовения: панихиды, парастасы и литии.

На протяжении дня мной недоуменно принимался тот факт, что чего-то не хватает. Еще. Было важным дописать что-то еще.

И в какой-то прекрасный момент в голове моментом родились строки:

В храме тихо, тихо.
Но горько поет лития.

Так, за несколько часов была написана последняя, четвертая часть поэмы.
И здесь я точно решил с названием, и вся композиция чудотворно оказалась законченной. В этой части мне важно было отождествить людей (и воинов, и молящих о них) с тленным и Божественным одновременно. Поэтому для заключения вновь открыл Псалтирь (102:14 и 81:6).

Конечно же, я отчасти вдохновился Рождественским. Но «Лития» — это новый «Реквием». С меньшей долей гражданственности и с вящей — религиозности. Идейная основа этой поэмы — память, но зиждется она именно на православном тезисе; не на «сердце», но на «духе».
Новое время не меняет заупокойной ритмики, но, несомненно, меняет центральный оплот.

Ссылка на произведение: https://belokamenskiy.ru/articles/litiia-vo-imia-pavshikh-poema

«Христос воскрес!», — поют протяжно
В церквах, в домах, на рати днесь.
И маета душе не важна;
Гляди, мой друг! Христос Воскрес!

И ночь очарований полна:
Христос Воскрес! Христос Воскрес!
Звенит, ликуя, колокольня:
Христос воистину Воскрес!

И в храме кротком и нетихом
Пусть льются нежности стихир!
Оставит мир пороков вихорь,
От суеты остынет мир!

«Христос воскрес!», — поют, открыто
Душою жаждая чудес!
Все благодатию омыто!
Христос воскрес! Христос воскрес!

04.05.24

Ибо все в этом мире Бог. Говорил в голове голос,
растворяясь помалу в смене жизненных полос.
Ведь я почасту видел виперу, правда, по полу ползал полоз.
Ибо все в этом мире Бог. Как и плоть, как и внятность лир.

Я ходил по тропе пустынной, где совсем не мелькали взоры.
Лицезрел я восходы, закаты, и снова зори.
И сменялись великим богатством земные разоры.
Ибо все в этом мире Бог. Ибо все в этом Боге мир.

09.04.23

«Внимали мы едкому слову Бжезинского…», писал я в своей поэме «Прямым текстом!».

Перечитываю Бжезинского, одного из главных идеологов внешней политики США, и его откровения империалиста — «Великую шахматную доску», написанную в 1997 году, которая (иногда даже непонятно, зачем) раскрывает все планы, точнее — гнилость и эгоизм режима США. Множество сокровенных мыслей, искренность в своих политически похотливых планах — все это Бжезинский, сын польского антикоммуниста и русофоба-перебежчика.

Делюсь некоторыми «интересными» мыслями (фото, которые мало нуждаются в комментировании), но все же кое-что хочется процитировать и прокомментировать.

«Американский акцент на политическую демократию и экономическое развитие, таким образом, сочетает простое идеологическое откровение, применимое во многих случаях: стремление к личному успеху укрепляет свободу, создавая богатство. Конечная смесь идеализма и эгоизма является сильной комбинацией. Индивидуальное самовыражение, как говорят, это Богом данное право, которое одновременно может принести пользу остальным, подавая пример и создавая богатство».

Отождествление индивидуализма, т.н. «богатства», эгоизма и идеализма с «правом, данным Богом» — есть классическая и основная концепция человекобога.

А человекобог порождает тление и смерть. Поэтому Достоевского, писавшего об этом, на Западе разрешают лишь отчасти, не видя в его произведениях прославление Богочеловека, давно чуждого заокеанцам и иже с ними.

Начал писать эссе. И да, совершенно не запланированное мной произведение. Достаточно метафизичное. Видимо, после «Церковного сада» было просто необходимо взяться за что-то более простое во всех смыслах.

Ибо отдыхать тоже надо. Пусть и с пером в руке.