Виньетка ложной сути

Влияние школы сказывается сразу. Вчера хозяин одной игровой, к которой мы примерялись на предмет празднования детского др, спросил Арину, сколько ей исполняется лет.

— Зибен! — радостно ответила та и, подумав секунду, добавила, — Сикс севен!

Воскресенье, 8 утра. Арина на нашей кровати:

— Вставайте!

— Арина, господи, рано же ещё, давай немного поспим, пожалуйста…

— Я создана не для того, чтобы спать, а для того, чтобы жить!

Раз уж все нынче про кино, то и я тоже, но про другое. Посмотрел Vaterland Павликовского, получивший каннский приз за лучшую режиссуру, и он меня взбесил.

В нём Томас Манн в красивой машине возвращается в Германию, где не был 16 лет. За рулём его дочь Эрика, за окном 1949 год и 200-летие главного немецкого поэта Гёте. Манн читает по этому поводу две публичные речи: одну на западе, другую на востоке. В промежутке между ними в Каннах травится снотворным его сын Клаус. Но Манн едет не на похороны, а продолжает немецкое турне. Его дочь смотрит на отца усталым взглядом из-под тяжёлых век. Манн холоден, почти равнодушен к смерти сына. Эрика едва ли не тайком говорит по телефону с матерью, разок срывается на отца за это равнодушие, за его пышный слог, которым он её уже достал. Но скоро успокаивается и покорно везёт его дальше. Всё в ч/б.

Так вот: Томас Манн не ездил по Германии с Эрикой в 1949 году. Он ездил туда со своей женой Катей, а за рулём был швейцарский водитель. Клаус и правда наелся до смерти таблеток, но это было до путешествия Маннов в Германию, когда пара была в Швеции. В фильме Манн встречает на приёме в свою честь внуков Вагнера — но в реальной жизни такого эпизода не было. В фильме он слушает только что написанный гимн ГДР — но в реальности он был написан позже.

«Павликовский недаром начинал как документалист: он фиксирует исторические события предельно достоверно», — написал Антон Долин. Извините, конечно, но у меня какие-то другие представления о достоверности.

И вообще, зачем так делать? То что Манн был так себе папой — это факт. То что его дети страдали под тяжестью отцовой гениальности и известности — тоже. Неужели это нельзя показать, не перепридумывая на кой-то чёрт реальные обстоятельства? Нет, конечно, Павликовский художник, он так видит, но это же не какой-то там сценарий, а жизнь реальных людей, и неужто она такая неинтересная, что нуждается в чьей-то редактуре?

А вот ещё я посмотрел в Deutsches Theater спектакль Apocalypse tomorrow. Потому что не всё же на Серебренникова ходить. Но, выходит, всё время на Кукушкина.

Евгений Кулагин и Иван Естегнеев продолжают исследовать человеческий дух через человеческое тело. Метафизику через физику. Сознание через материю. Потому что вопроса о том, что первично, а что вторично, не стоит. Если, конечно, речь не про половые признаки. И они, кстати, в спектакле тоже мелькают, но, будучи вписаны в ужасающий контекст, радости почти не вызывают.

Шестеро незнакомцев в уставленном цветочными горшками пространстве ждут конца света. Какого конкретно — непонятно, но он наступит через час, и его приближение обозначается тревожными взглядами поверх зрительских голов, а под конец ещё и электронными часами с обратным отсчётом. Как только они появились, подумал: о, сейчас будут дебаты. Совсем уже.

Дебаты, впрочем, были. Актёры при помощи танцевальных и атлетических ухищрений, а также просто при помощи английских слов пытались объяснить другу другу, а больше самим себе, кто они вообще такие и что от них останется на этой земле, кроме силуэтов после атомного взрыва. Объяснение проходило бурно, все запыхались и вспотели, порой лилась кровь (искусственная). А когда часы обнулились (спойлер-спойлер), всех поглотила природа.

Рейв, песни, истошные вопли, сумасшествие, попытки заняться сексом и обнимашки. Пишут, что драматург Михаил Дурненков создавал пьесу, глядя на актёрские импровизации. Так что у текста тут скорее вспомогательная функция. Но английский всё равно лучше бы знать. Это мой совет не про спектакль, а так, по жизни. А мне уже спать пора, надеюсь, апокалипсис не завтра.

Смотрел серебренниковскую «Легенду», которую, как и «Метель», привезли на фестиваль в Берлине, и пытался понять: а тут осталось ещё что-то от Гоголь-центра? Ведь вот, казалось бы, по сцене носится тот же Филипп Авдеев, те же Один Байрон и Света Мамрешева красиво поют, а вот в стае бесов мелькнула знакомая голая задница — Никита Кукушкин! И люди в зале попадаются те же, что попадались мне на Казакова много лет назад. Ну это тот же «ГЦ», просто все почему-то заговорили по-немецки, правда?

Неправда. Голос Серебренникова стал громче, интонации жёстче, чеканнее. И это не из-за языка, потому что этот голос не только в звуке, он в движениях, в цветах, в костюмах, в глухом нарастающем рокоте. И знакомые актёры, и знакомые зрители — все какие-то новые, в них лишь угадываются те, прежние. А я? И подавно. Да и Шиллер-театр совсем не «Гоголь-центр».

Серебренников большой серебристой рыбиной вырвался из пресных вод в открытое море. Его переполняет бешеная энергия, она перехлёстывает через рампу, через все рамки, включая временные — и обязательный антракт явно стоит больших усилий.

Зрелище сколь захватывающее — столь и выматывающее. Еле ноги унёс, а впереди ещё «Метель».

Забирал Арину с продлёнки, нужно было сообщить об этом даме в очках, ведшей учёт убывающих.

— Вы откуда? — спросила дама.

— Из России.

— Погодите! Я знаю кое-что по-русски… — замешкалась, но выдала, — «Домачнее задание»! А я вот из Венгрии.

— О, я ничего не знаю по-венгерски, говорят, это самый сложный язык.

— Да, сложный. Но немецкий сложнее, ха-ха-ха!

Мы попрощались и пошли в выходу. А дама в очках всё продолжала смеяться.

Прикатил на просмотр очередной квартиры, привязал велосипед, шлем под мышкой, подхожу пружинистой походкой, утирая пот с покатой лысины, а там ещё человек шесть (так уж тут водится), и средь них — гражданин с такими же усами.

Ситуация комедийная. Но прочие глядят на нас отчего-то без улыбок, а как-то даже переглядываются в недоумении. Как будто видят, что происходит какое-то безобразие, хулиганство в пространственно-временном континууме, но до конца сформулировать не могут.

Тут приходит риэлторша и говорит, мол, здравствуйте, как хорошо, что вы пришли, мы сегодня будем смотреть не одну квартиру, а две, и вторая ТАКАЯ ЖЕ КАК ПЕРВАЯ.

Ну тут меня, конечно, стал разбирать хохот, а я стал его из приличия подавлять, выглядело это, должно быть, неприлично. Но квартиры мне всё же показали. Обе, надо сказать, форменное говно.

Берлинский театр Volksbühne на фоне адской жары сделал перед входом настоящий бассейн для всех. Что могло пойти не так? А теперь по Пренцлауэрбергу развешаны фейковые газетные заметки о — скажем для алгоритмов — добровольном уходе из жизни нового интенданта театра Матиаса Лилиенталя.

Заметка с прискорбием сообщает, что тело Лилиенталя было найдено непосредственно в бассейне, в розовой от крови воде. Какая-то дичь, но вот её предыстория.

Лилиенталь стал интендантом (что-то вроде худрука) в августе, но до этого работал в Фольксбюне в 90-х, во времена расцвета. То есть его приход стал попыткой театра вернуть былую популярность. Не в последнюю очередь для того же был придуман общедоступный бассейн. За 300 тыщ евро, как напоминает заметка.

Сначала в бассейне сломались душевые, и он не работал пару дней, но это ладно. А потом решили всего на несколько часов открыть его эксклюзивно для членов организации, которая работает с темнокожими детьми и молодёжью. Поднялось возмущение, звучало словосочетание «обратная дискриминация», дошло до угроз. Приглашение организации отменили — из соображений безопасности. Что вызвало ещё больше возмущения. На всё это театр ответил большой надписью на бассейне «Fickt euch!» (переведите сами).

И вот теперь партизанская фейковая заметка хоронит интенданта Лилиенталя, который вообще-то жив и здоров. В ней есть даже столь же фейковая предсмертная записка, где Лилиенталь будто бы объявляет, что все эти истории с бассейном как попытки угодить массам убивают настоящее искусство, как хлорированная вода растворяет кровь, пот, слёзы и мочу. Поэтому он якобы выпиливается, превращая бестолковый бассейн в акт настоящего искусства.

Всё это, должно быть, страшно неприятно главному герою, но цель явно достигнута: Фольксбюне давно уже так много не появлялся в сми, да ещё и не в сезон.