***
Июль 1992.
Агата открыла дверь своим ключом, вошла, в последнюю секунду перехватив у самых губ привычное «Ба, я дома!». Постояла у двери, прислушиваясь к пыльной сухой опустошенности внутри. Часы в бабушкиной спальне тикали, вода шумела в трубах, у соседей орал телек, но это все отдельно, не наполняя. Вот странная же вещь! Раньше, когда Агата приезжала, а бабушка спала, тоже было тихо, но это была совсем другая тишина, живая. Агата постояла еще немного и почти про себя все же произнесла: «Ба! Я пришла!». И почувствовала, как дом вздохнул.
Она приходила сюда весь год довольно регулярно: просто побыть, посидеть на привычном месте у кухонного стола, бездумно глядя на знакомые клены под окном и вдыхая родной запах валокордина, камфары, сушеных мандариновых корок, разложенных на батарее «от моли». Иногда она засыпала на маленьком диванчике или вообще в кресле у телевизора, свернувшись в клубок, обняв шерстяную серую подушку, аккуратно обвязанную синим столбиком без накида. Стояла у открытого шкафа, трогала стопки постельного белья, как будто прикидывая, что достать перед тем, как пойти мыться и спать. В отделение с одеждой не заглядывала с того раза, как прорыдала битых три часа, уткнувшись в бабушкин халат.
Иногда она варила себе в маленькой кастрюльке вермишель или гречку из неистощимых бабушкиных запасов, буквально горсть, накладывала оловянной ложкой в маленькую эмалированную мисочку, фиолетовую, это были ее персональная мисочка и ложка. У бабушки для каждого человека было что-то персональное: чашка, ложка, тарелка, подушка, тапочки. Агата аккуратно ела, мыла посуду и ставила все обратно в шкаф, чтобы хотя бы здесь ничего не менялось. Поэтому она не убирала висящую на спинке стула коричневую кофту и не приносила ничего своего.
***
Начало августа.
- Какие люди и без охраны! Привет, красотка! Петь умеешь?
- Пить? Ты сказал «пить»?
- Петь, дурёха! Рок-н-ролл!
- Аааа… А я решила, ты меня в бар приглашаешь! Что поём?
- «Желтые ботинки» ага?
- Погнали!
- Почтеннейшая публика! Только сегодня и только для вас выступает звезда Арбата и окрестностей Златовласка!! Не пропустите, только один вечер, а также все последующие без дождя! One, two! One-two-three-four!
- Ах, эти желтые ботинки! Шагают быстро по асфальту!
Через три часа.
- Мы жрать идем, ты с нами?
- Не знаю, я без денег, поеду домой, наверное…
- О! Деньги! Презренный металл. На, кстати, твою долю.
- Ты с ума сошел! Откуда столько? Это же куча денег!
- Публика тебя любит, как оказалось. Ну чего, пойдешь с нами харчиться? Я, кстати, Антон, а ты кто?
- Агата.
- Таких имен в помине нет, какой-то бред – Орленок Эд! Не катит, давай ты будешь Златовласка?
- Я буду Агата, если ты не против.
- Ну, как хочешь, только пошли скорее, я готов слона проглотить…
***
Еще через неделю.
- Антох, мы завтра где?
- Слушай, мы завтра нигде, у моей крали в общаге кровать сломалась, надо починить. Ну что ты ржешь, как лошадь Пржевальского? Что я смешного-то сказал?!
- Краля!! Антон, краля! Тебе сколько лет? Так Беня Крик говорил, и то – я не уверена!
- Ты репа деревенская и ничего не понимаешь в семантике русского сленга! Элька моя краля-кралечка-королевишна, как ее еще звать?
- Девушкой, например? «Да, сэр, это моя девушка!».
- Агат, ну какая она девушка, ну сама подумай! Мы трахаемся, как кролики, уже год! Блин, я что-то не то сказал?
- Прости, это я правда балбес. Извини.
- Хочешь, поехали со мной, это общага худграфа, там весело, девахи клевые, познакомлю тебя с Элькой!
- А это удобно? Я бы с радостью, конечно, худграф – это куда я не поступила…
- Неудобно спать на потолке, одеяло падает! Хоть посмотришь на нормальных людей!
***
В метро было тепло и многолюдно. Костя сказал: «В семь у головы на Ногина», она побродила немного по городу, потом начал накрапывать противный сентябрьский дождик, и она спустилась на платформу. По старой детской еще привычке перед входом в метро она свернула в тугой пучок волосы и натянула на голову капюшон ветровки. Иногда ей хотелось побриться наголо или перекраситься в любой другой цвет, лучше всего – в черный, чтобы стать полностью невидимой, чтобы никто не обращал на нее внимания, не пытался заговорить, используя густую медовую сеть на ее плечах в качестве предлога. В тени капюшона ей было спокойнее.
Она сидела, поджав ноги, сгорбившись над альбомом для эскизов, наблюдая и выхватывая из текущей мимо толпы персонажей: полная пожилая дама переваливается с ноги на ногу, к ней можно сразу добавить корзину с овощами – получится Матушка Гусыня; очень высокий немолодой мужчина с унылым лицом в несуразной спортивной шапочке превращается в Журавля, который идет свататься к Лисе. А вот и Лиса идет в противоположную сторону, ни на кого не глядя: уверенная в себе красотка, алая помада, блестящая лаковая сумочка на плече, жует жвачку…
Перед ней вплотную встали чьи-то ноги. Мужчина. Какого рожна ему надо? Агата подняла голову и увидела Костю, обрадовалась, разулыбалась:
- Кость! Это ты! А я думаю – что за урод мне весь ландшафт загородил!
Она схватилась за его рукав, чтобы вытащить из-под себя затекшую ногу, подхватила свою торбу и заторопилась к лестнице. Она правда была рада его видеть, а еще устала сидеть, скрючившись в одиночестве, да и душно очень.
- Агат, ты давно тут сидишь?
- Я? Я уже два часа тут торчу, прикинь! Приехала в пять, смотри, пол-альбома зарисовала.
- А чего ты к голове не пошла? Я там тебя искал!
Агата обернулась, не сбавляя хода: почему он вдруг обиделся и разозлился?
- Кость, так я и была у головы, нет? У первого вагона, как ты сказал!
Костя сначала досадливо и нетерпеливо махнул рукой, а потом вдруг догадался:
— Вот же ты балда! Не у головы поезда, у Головы! Ты не поняла, да?
Он захохотал, по-настоящему, радостно, в голос. Агата все еще ничего не понимает. Что смешного?
- Пошли, пошли, я тебе покажу! – он потащил ее за руку к бюсту какого-то немолодого усача в торце перехода. Вокруг бюста кучковались люди, как будто чего-то ждали.
— Это – Голова, поняла? Голова на Ноге! Ты не местная что ли?
Агата не отвечает. Каждый раз она спотыкается об это: она чего-то не знает, проворонила, прошлепала, рисовала свои дурацкие картиночки на полях тетради по математике, теперь ее ругает учительница, а весь класс потешается. Провафлила. Духота становится невыносимой, и живот сильно подвело от голода. Костя смотрит на нее, как будто ждет какой-то ее реакции. Что ему надо? Агата поворачивается и быстро идет к выходу. Костя догоняет ее и снова хватает за руку:
- Да ладно тебе, не дуйся! Я пошутил! Пойдем, я покажу тебе что-то действительно классное!
Они уже на эскалаторе, Агата на ступеньку выше, так что их лица почти на одной высоте. Он бы хотел, чтобы она положила руки ему на плечи, поцеловала бы, как это делают другие девушки, когда едут на эскалаторе. Но она просто стоит, опустив глаза, избегая его взгляда. Костя чувствует, как вытекают возбуждение и радость, распиравшие его грудь с того момента, как Агата подняла голову от рисования, узнала его и улыбнулась. Он с чего-то решил, что она специально пришла на два часа раньше, чтобы не опоздать, не проворонить его, не упустить ни минуты вместе! А она, оказывается, вообще ничего не поняла, и совсем его не ждала, с нетерпением вглядываясь в лица пассажиров, а сейчас и вовсе обиделась непонятно на что! Ну правда же смешно – не знать этот пароль про Голову! Надо ей все объяснить.
