рад/фем

Женщины подвергаются насилию и харассменту, но им говорят, что они должны «выглядеть хорошо».

На Западе вредные практики продолжают существовать под видом личного выбора. Но выбор возможен только там, где нет принуждения. В мире, где женщин с детства учат ненавидеть свое тело и соответствовать недостижимым стандартам, выбор – это иллюзия.

Феминистское сопротивление требует деконструкции навязанных норм. Не краситься, не носить неудобную одежду, не подвергать свое тело болезненным процедурам — это не просто личные решения, а политические акты. Важно не осуждать женщин, которые следуют стандартам красоты, а бороться с системой, которая делает это неизбежным.

Вредные культурные практики, какими бы разными они ни казались, служат одной цели — сохранению патриархата. И чтобы разрушить его, мы должны разоблачать и отвергать их, где бы они ни существовали.

Вредные культурные практики: глобальное угнетение женщин через традиции и стандарты красоты

ООН рассматривает вредные культурные и традиционные практики как формы насилия и дискриминации в отношении женщин. В Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (CEDAW, 1979) государства обязуются отменять законы, обычаи и традиции, закрепляющие женское подчинение. Вредные практики включают женское обрезание, принудительное кормление, ранние браки, запреты на контроль рождаемости, предпочтение сыновей, детоубийство девочек и систему приданого.

Однако в фокусе критики ООН традиционно оказываются практики, распространенные в странах Глобального Юга, тогда как аналогичные формы угнетения на Западе остаются незамеченными. Между тем, западные стандарты красоты и связанные с ними практики также являются мощным инструментом контроля над женщинами. Женщины вынуждены тратить огромные ресурсы – время, деньги, здоровье – на соответствие нормативным представлениям о внешности.

Красота как механизм подчинения

Косметические практики — это не просто «уход за собой», а системный способ маргинализации женщин и навязывания им роли сексуальных объектов. Женщин приучают воспринимать уход за внешностью как обязательный, а отказ от него подвергается стигматизации. Макияж, высокие каблуки, депиляция, косметическая хирургия — все эти практики не только физически болезненны, но и требуют огромных затрат. Они поддерживают идею о том, что женская ценность определяется внешностью, а не интеллектом, опытом или достижениями.

Западная индустрия красоты — это многомиллиардный бизнес, процветающий за счет эксплуатации женской неуверенности в себе, культивируемой патриархальной системой. Например, пластическая хирургия, включая грудные имплантаты и лабиопластику, позиционируется как «свободный выбор», но на самом деле является навязанной нормой. Это прямой аналог калечащих операций на женских гениталиях, практикуемых в ряде стран, но под видом «усовершенствования» женского тела.

Физический и психологический вред

Вред традиционных практик в странах Глобального Юга хорошо задокументирован: женское обрезание ведет к серьезным проблемам со здоровьем, ранние браки — к насилию и отсутствию образования. Но западные практики красоты также наносят огромный вред, просто он менее очевиден.

Косметическая хирургия приводит к осложнениям и хроническим болям. Обязательная худоба становится причиной расстройств пищевого поведения. Высокие каблуки вредят осанке и суставам. А постоянное давление соответствовать стандартам красоты вызывает тревожность, депрессию и низкую самооценку у женщин, начиная с детства.

Женщины в публичном пространстве

Навязанные нормы красоты ограничивают женщин не только физически, но и социально. Дополнительные часы, которые женщина тратит на приведение себя в «приемлемый» вид, — это часы, отнятые у учебы, работы, отдыха. Физический дискомфорт, связанный с женской одеждой и обувью, мешает женщинам свободно передвигаться, занимать пространство, быть уверенными в себе.

Женщины, работающие в мужских сферах, особенно подвержены давлению. Исследования показывают, что женщины-политики сталкиваются с усиленной критикой внешности, тогда как мужчины могут игнорировать эту тему. Женщин вынуждают быть «достаточно женственными», чтобы их воспринимали серьезно, но не настолько, чтобы их сексуализировали. Это бесконечный балансирующий акт, который требует усилий и самоцензуры.

Критика и сопротивление

Одним из способов сохранения вредных практик является их нормализация и представление как естественного порядка вещей. Женщина, которая отказывается следовать стандартам красоты, сталкивается с насмешками, обвинениями в «неухоженности», а феминистки, открыто критикующие индустрию красоты, клеймятся как «уродливые» или «завистливые».

ООН признает, что вредные традиционные практики существуют из-за неравенства в доступе женщин к ресурсам – образованию, богатству, здравоохранению, работе. Но те же самые механизмы работают и в отношении западных стандартов красоты. Женщины зарабатывают меньше, но тратят больше на косметику и уход.

Мужское тело — это моя земля и
моё убежище, место назначения всей моей жизни». Вульф с избытком
компенсировала то, в чём могли видеть молодую глупость — написать книгу о красоте, которая угрожает интересам мужского доминирования. Она отступила
в твёрдое разделение публичного и частного, которое освобождает область
«частной» жизни от политического рассмотрения и превращает его в область
осуществления женского выбора.

История произведения: «Миф о красоте»

Авторка «Мифа о красоте» Н. Вульф утверждает,
что от женщин требуют вовлечения в практики красоты, и что это требование
усилилось в 1980х как негативная реакция на угрозу, исходящую от женского
освободительного движения и расширенных возможностей, к которым женщины
получили доступ, особенно на рынке труда. Как объясняет она, «Чем больше
легальных и материальных препятствий преодолевали женщины, тем более
строго, сильно и жестоко образы женской красоты тяготели над нами».

Анализ Вульф предполагает, что женщин принуждают к практикам красоты
ожиданиями, которыми на них возлагают на рабочих местах.

Женщины в больших количествах заняли рабочие места в 1970х, но для того, чтобы не
угрожать мужчинам, и для того чтобы удовлетворить требованиям быть
объектами полового удовольствия для коллег мужского пола, от женщин
потребовали вовлечения в болезненные, дорогие и трудоёмкие процедуры, чего
не ожидалось от коллег-мужчин в случае, если они хотели получить и сохранить
работу.

Существовала «профессиональная квалификация красоты», которая
сопровождала женщин на рабочих местах.

Интересно, что, несмотря на силу
критики Вульф в отношении практик красоты, она не рассматривает их как
вредные сами по себе, но только если женщин принуждают к ним, вместо
«свободного выбора». В её последней главе «За пределами Мифа о красоте» она
спрашивает: «Означает ли это, что мы не можем носить губную помаду, не
чувствуя себя виноватыми?», затем отвечает: «Наоборот». Она
объясняет:
В мире, в котором у женщин есть реальный выбор, решения, которые мы
принимаем относительно своей внешности будут, наконец-то, приняты
так, как и должны быть: как не означающие ничего особенного.
Женщины смогут беззаботно украшать себя красивыми объектами, когда
не будет сомнений в том, что мы не объекты. Женщины будут свободны от
мифа о красоте, когда мы сможем использовать наши лица, одежду и тела
просто как одну из форм выражения из широкого ряда других.

Анализ Вульф не предполагает существования проблемы в том факте, что
только женщинам, а не мужчинам, приходится применять практики красоты, а
только в том, что женщины невольны в их применении.

Эта неспособность
задать фундаментальные вопросы о том, почему практики красоты связаны с
женщинами, и почему женщины захотели продолжать их применение после
революции, делает «Миф о красоте» либерально феминистической книгой,
нежели радикально феминистической. Книга «Жги огнём» прояснила её
либерально феминистические качества (Wolf, 1993). В этой книге она уверяет,
что женщины могут не только выбрать использование косметики, но также
выбрать быть влиятельными.

Материальные силы, вовлечённые в создание
структуры женского подчинения, отпали, чтобы высвободить проект
индивидуальной силы воли: «Если мы не сможем ... достичь равенства в двадцать
первом веке, то это будет потому, что женщины на каком-то этапе решили не проявлять силу, данную нам по праву рождения»

Описанное Вульф разочарование от негативной реакции публики на
радикализм её книги может быть ключом к разгадке того, почему она так
поспешно превратилась в либеральную феминистку. После
публикации она сказала: «Моя работа подразумевала участие в телевизионных и
радио программах, вместе с людинями, которые представляли те индустрии,
которые я критиковала. Многие из них были, по понятным причинам, злыми и
обороняющимися. Ведущие иногда были склонны к конфронтации... мне было
очень некомфортно».
Её опыт был шокирующим, поскольку «Я
всегда думала, что я сердечная, подружелюбная и женственная», а «после
яростных дебатов я приходила домой и плакала на руках партнёра».

Опыт Вульф демонстрирует, как тяжело критиковать нечто столь существенно важное
для ориентированной на мужчин западной культуры, как практики красоты. Её
реакция помогает объяснить, почему она решилась написать «Жги огнём» спустя
время, книгу, которая опровергает послание «Мифа о красоте».

Она стремится успокоить мужественную грудь, которая могла
быть потревожена «Мифом о красоте», провозглашая: «Мужское половое
внимание — это солнце, под которым я цвету.

ФЕМИНИСТСКАЯ КРИТИКА КРАСОТЫ

Красота — это
культурная практика, наносящая ущерб женщинам.

Для писательниц, таких как
Андреа Дворкин, самым важным вопросом была не та степень, в которой
женщины могли выражать действие и «выбирать» ношение макияжа, а тот вред, который практики красоты причиняли женщинам. Её книга
«Женоненавистничество» это пример мощной
критики, которой радикальные феминистки подвергали определение красоты. Она анализирует идею «красоты» как аспект
женоненавистничества в культуре, поддерживающей мужское доминирование.

Дворкин описывает широкий спектр практик, в которые должна
быть вовлечена женщина для того, чтобы соответствовать требованиям диктата
красоты:

В нашей культуре нет ни одной части женского тела, оставленной
нетронутой, неизменённой. Никакая черта или конечность не пощажена
искусством, болью, или совершенствованием.

Волосы окрашивают,
лакируют, выпрямляют, завивают; брови выдёргивают, подрисовывают,
окрашивают; глаза подводят, красят тушью, тенями; ресницы завивают
или приклеивают искусственные — от головы до кончиков пальцев,
каждая черта женского лица, каждая часть её тела подвергается
модификации, изменению.
Этот список не включает косметическую хирургию, что не
имело бы смысла сегодня. Это свидетельствует о прогрессе, достигнутом в
превращении косметической хирургии просто в еще одну форму ненависти к женщинам за
последние 30 лет с тех пор, как Дворкин начала свой анализ.

Практики красоты необходимы для того, чтобы можно
было различить пол, так чтобы доминирующий пол можно было отличить от
подчинённого. Практики красоты создают, а также представляют «различие»
между полами.

Сандра Бартки: «Можно быть угнетёнными способами, которые потребовали бы ни
физической депривации, ни правового неравенства, ни экономической
эксплуатации; можно быть угнетёнными психологически»

В поддержку этого она использует
работу антиколониального теоретика Франца Фэнона, который
писал о «психической отчуждённости» колонизированных.
Психологическая
отчуждённость женщин, согласно Бартки, заключается в том, что женщин стеоретипизируют, подвергают культурному доминированию и половой
объективизации». Она объясняет это культурное доминирование как
ситуацию, в которой «все средства нашей общественной жизни — наш язык,
наши институты, наше искусство и литература, наша массовая культура —
сексистские; всё это, в большей или меньшей степени, служат доказательством
мужского превосходства».

Отсутствие какой-либо альтернативной
культуры, в которой женщины могли бы определить другой способ быть
женщиной, усиливает репрессивные практики, «Таким образом, подчинение
женщин, поскольку это такое распространённое свойство моей культуры, будет
(если это не оспаривать) казаться естественным — и, поскольку это естественно,
неизменным».

Краеугольный камень этого культурного доминирования лежит в
обращении с женщинами как с половыми объектами и самоидентификация
женщин с этим культурным положением. Бартки определяет практики
половой объективации таким образом: «человека объективирована в половом
плане, когда её половые органы или функции отделены от остальной её личности
и сокращены до статуса просто инструментов, или же рассматриваются так, как
если бы они были способны олицетворять её»

Женщины перенимают на
себя ценности мужских половых объектов. Кэйтрин МакКиннон называет это
овеществлением в своей голове. Они учатся относиться к
своим телам как к объектам, отдельным от себя. Бартки объясняет, как это
работает: свист при встрече с красивой девушкой объективирует
женщину извне, в результате чего «Тело, в котором я так легко обитала всего
мгновение назад, теперь заполняет моё самосознание. Меня превратили в
объект»

Она объясняет, что мужчине недостаточно просто
тайно взглянуть на женщину. Её нужно «заставить узнать, что у неё "хорошая
задница"

Эффект от такой мужской полицейской практики заключается в том, что
«подвергнутые оценивающему взгляду мужчины-знатока, женщины учатся
оценивать себя заранее и самым критичным образом»
Женщины становятся отчуждёнными от своих собственных тел.

СНОШЕНИЕ В МИРЕ МУЖЧИН

Социальная неполноценность женщин, включая
неполноценность гражданскую, берет начало в половом сношении, поскольку именно в
сношении женщина не равна и не может быть равной мужчине. Она не имеет права
«пользоваться мужчиной и воздерживаться от него по своему желанию, по своему желанию
избирать мужчину, а не быть избираемой».

Решение не в равенстве доступа к
сексу — поскольку половое сношение по природе своей требует женской неполноценности
и сведенности к сексуальному объекту, — а в том, что у мужчин также не должно быть
права на сексуальное сношение.

Женщины не будут мстить мужчинам при помощи
чувственности и захватывать «страшную власть над людьми», если мужчины перестанут
удерживать женщин в положении низших из-за того, что хотят секса. Чтобы трахать,
мужчинам требуется неравенство; равенство же означает, что мужчины, как и женщины,
должны хранить целомудрие.

Брак по сексуальному влечению (любовь) — является институтом
неравенства из-за положения в котором оказывается женщина: она — «раба на базаре». И поскольку ей отведена роль
«орудия наслаждения», ею всегда будут пользоваться как орудием, и это ее
использование в целях получения наслаждения будет сохранять ее
неполноценность.

Доступ к государственным должностям или профессиональной
деятельности не изменит ее статуса, пока ее сексуально эксплуатируют.

По аналогии с рабством, ситуацию, когда сам институт может быть официально
упразднен, но людей все равно используют; их эксплуатируют, потому что другие
получают выгоду с их труда. Рабство заключается в самой эксплуатации — это любой
принудительный труд,
включая и принудительный сексуал.труд женщин в угоду мужчин:

«Поэтому чтобы избавиться от рабства необходимо, чтобы люди перестали хотеть получать
прибыль за принудительный труд других, должны считать это грехом и позором».

Пока мужчины хотят женщин для сношения, и используют их как сексуальные объекты, никакие
законы и другие общественные реформы не смогут изменить приниженное и
подчиненное положение женщины.
Для мужчины это право эксплуатировать женщину во время
сношения, имеет один аспект, порожденный его безграничным чувством
превосходства над ней, ставить под сомнение
которое женщине как объекту не позволено, или же он будет страдать: осознание того, что
ее тело не принадлежит ему

Потеря девственности мужчиной, социализированным в роли
эксплуататора, — разрушает его способности
любить женщину как человека. На момент женитьбы он не способен любить ее
как личность. Этот разврат бездушной эксплуатации переносится им в брачную постель и отношения.

Девственность для женщины является высшим состоянием; потеря девственности становится падением, превращением в вещь,
которую используют. Ей
отказано в полной человечности и предписано соблюдать ритуалы и обычаи, низводящие
ее до уровня сексуального объекта. Но вместе с тем это сведение собственной человечности
к бытию сексуальным объектом приносит ей власть управлять мужчинами, потому что
мужчины желают этот объект и стремятся физически обладать им. В этом коренится
причина его гнева на женщин в целом: женщина контролирует мужчину, манипулируя его
сексуальными желаниями; эти заурядные вещи (женщины) при помощи секса
получают настоящую власть над мужчинами. Женщина знает, а мужчина не хочет знать, «что самая возвышенная, поэтическая, как мы ее называем, любовь зависит не от
нравственных достоинств, а от физической близости и притом прически...»

Подчеркивается
безнравственность женщины: она предпочла бы быть уличенной в любом аморальном поступке — лжи, жестокости, распутстве — тому, чтобы показаться в уродливом платье.
Низводя себя с уровня полноценного человека (девственницы) до сексуального объекта
(который существует, чтобы привлекать мужчин), женщины получают власть над
мужчинами, потому что женщина знает «что мы все время врём о высоких чувствах, а на
самом деле хотим только ее тело...» Это доминирование женщин над мужчинами
переживается ими как реальное — эмоционально, сексуально, психологически реальное;
оно изображатеся причиной ярости женоненавистника.

А.Дворкин

Концепция "Права сильного".
Вся патриархальная система построена на концепции "права сильного". В которой "сильный" имеет право убивать, насиловать, бить и устанавливать свои порядки где бы то ни было - в семье, в окружении, в деревне, в поселке, в городе, в стране, в мире.
"Сильный" может себе позволить. И "сильному" ничего за это не будет.
А удел "слабого" - подчиниться, покориться, согласиться "по-хорошему" ради того, что тебе (может быть) позволят в награду выжить. Выжить исключительно физически, влача рабское, жалкое и покорное существование, все время оглядываясь на "сильного" и ожидая его решения. Выжить, полностью лишившись субъектности.
"Право сильного" не предусматривает никаких законов и договоренностей. "Сильный" сам устанавливает законы, сам же их меняет и отменяет. "Сильному" плевать на договоренности, какие он вчера заключал.
В "праве сильного" нет места никакому феминизму. Что женщина может? Чего она там говорит? Да ее можно вырубить одним ударом - так работает "право сильного".
Когда господствует "право сильного" не нужен интеллект. Наоброт, "очкарики" должны знать свое место.
В "праве сильного" решает не тот, у кого мозги, а тот, у кого "яйца".
Цивилизованный мир уже привык к тому, что "право сильного" уравновешено законами и договоренностями. Что в мире не все решается силой, и прав не обязательно тот, у кого тяжелее кулак, дубина или больше ядерных боеголовок.
Многие поверили в то, что "право сильного" это пережиток прошлого, который давно уже выброшен на свалку истории.
Но тут появляются в мировой политики два гопника, которые понимают и верят только в "право сильного". "Настоящие мужчины", так сказать. У них нет иной логики, кроме той, что "слабый" с их точки зрения не должен оказывать сопротивления, а подчиниться воле "сильного", так сказать "расслабиться и получать удовольствие".
"Сильные" не понимают ни закона, ни морали. Они понимают только еще большую силу. Невозможно остановить насильника от изнасилования, апеллируя к сочувствию к жертве, к эмпатии, к закону. Насильника от изнасилования может остановить только угроза того, что за изнасилование он сядет в тюрьму, а в камере его пустят по кругу. Насильник понимает угрозу только еще большей силы. Когда он сам становится на позицию "слабого".
Собственно, в этом и есть самая большая слабость "сильного". Он понимает, что он сильный только пока его соперник слабее, не способен противостоять, и пока не появился кто-то или что-то, что сильнее его самого.
Вчерашние сорванные переговоры показали всему миру, что "право сильного" не работает, по крайней мере не является безусловным. И очень не хочется, чтобы "право сильного" окончательно победило, вернув мир к реалиям, предшествующим Второй мировой войне.

Важные объявления о работе Университета Феминизма. В воскресенье, 9 марта, состоится очередная лекция моего курса "Концептуальные и философские основы феминизма, которая будет посвящена Развитию феминизма в 20 и 21 веках. Чтобы записаться на лекцию, нужно будет перевести 900 рублей на карту Сбер, Т-банка, ВТБ-банка, привязанные к телефону +7-925-153-72-13 и написать мне в личку. А в субботу, 15 марта стартует курс Анны Дворниченко о гендерной истории. Первое занятие бесплатно, для записи нужно написать мне в личку. В прошлое воскресенье прошло второе занятие курса "Концептуальные и философские основы феминизма", которое было посвящено истории развития феминистских идей и феминистского движения. Если кто хочет получить презентацию двух первых занятий курса, пишите в личку.

От штрафа за материнство к штрафу за родительство.
По поводу того, что женщина, сидя в декрете с ребенком, теряет квалификацию и будущую пению и про то, что "материнский труд" должен быть оплачен.
С первой частью полностью согласна. Да, женщина, получившая образование, к примеру, по специальности "Деньги, кредит", уйдя в декрет, теряет квалификацию и будущую пенсию. Потому что ее однокашники в это время трудятся в банках, нарабатывают опыт и продолжают обучаться профессии. Банковское дело регулярно меняется, и отсидев в декрете 3 года, квалификация теряется.
Когда женщина, получившая высшее образование, садится в декрет с ребенком, то она считай выбросила свои ресурсы, которые она потратила на получение этого образование на ветер, обесценила их.
И да, пенсию она тоже будет получать меньше, чем мужчина или женщина-чайлдфри с аналогичной специальностью.
Добавим к этому, что все женщины, в том числе чайлдфри, несут на себе бремя того, что в длинный декрет ходят женщины. Потому что все женщины, из-за того, что некоторые женщины могут уйти в декрет, становятся нежелательными работницами для работодательниц. И женщинам приходится доказывать, что они не будут рожать.
Еще раз повторю, что с этим полностью согласна.
Должно ли общество (читай, чайлдфри) компенсировать ей эти потери? Нет, нет и еще раз нет.
Существует единственный способ устранить эту несправедливость по отношению к женщинам.
Сделать жесткое законодательство, что в декрете должны равный срок отсидеть оба родителя. И если один не хочет сидеть, его или ее декрет сгорает. Как в Исландии. При этом, декрет - не больше года.
За полгода квалификацию реально наверстать, и потери пенсии будут небольшие, и у обоих родителей одинаковые. Женщины перестанут быть нежелательными работницами, потому что в декрет будут ходить работники обоего пола.
Я беру "материнский труд" в кавычки, потому что материнство это не труд и не работа, а статус по отношению к рожденным тобой (или не тобой, но от твоей яйцеклетки) детям. Которое порождает права и обязанности у вас и у ваших детей.
Да, ребенок в первый год нуждается в уходе, и этот уход должны ему обеспечить в равной степени оба родителя. Иначе, один из родителей становится наказан штрафом в виде потерянной квалификации, упущенной зарплаты и в итоге пенсии. И если два взрослых дееспособных человека приняли решение (или допустили неосторожность) появления ребенка на свет, то будь добр каждый равно вложиться в уход за ребенком, а в случае развода - совместная опека. Это ваше решение или ваш косяк, другие тут не причем.
Другого способа нет.
И этот способ - единственный феминистский. А вот это вот "ребенку нужна мама", "отец угробит ребенка" - никакой не феминизм, а голимый патриархат.
Каждый из родителей обязан равно вложиться в ребенка и не деньгами, а именно уходом за ребенком в первый год его жизни.
И если отец не хочет в декрет, то предохраняется.
Пока такого закона нет, женщинам остается только ставить вопрос ребром - или отец идет в декрет, или нет ребенка.
Также, мне очень "нравится" постановка вопроса, что общество (читай, женщины- чайлдфри) должны оплачивать "материнский труд", потому что этот труд вложен в каждый товар и услугу.
Минуточку! А что, те рабочие и служащие, которые приложили руку или интеллект к производству этого товара и услугу не получают зарплату? Почему им с этой зарплаты не дать матери денег? И почему бездетные должны оплачивать тройную цену за товар, так как в него оказывается еще и "материнский труд" вложен?
Почему матерям не истребовать с их детей компенсацию за вложенный в них труд, компенсировав пенсионные потери? Тем более, что законодательством предусмотрена обязанность взрослых детей содержать пожилых родителей.
Но тут обязательно вспомнят, что дети не просили их рожать, и что дети никому ничего не должны.
Интересно получается. Дети не просили рожать, а мы, непричастные к этим детям люди просили их рожать?
Нет, это так не работает.
Либо общество идет по исландскому пути и жестко требует обоих родителей отсидеть в декрете равный срок, либо материнство загоняет женщину в бедность. Третьего не дано.

Симона де Бовуар писала, что феминизм отстает от других освободительных движений потому что нигде угнетенная группа так не связана с группой угнетателей, как женщины с мужчинами.
Это без сомнения важный фактор, но не единственный.

Невыносимо принять то, что ты никто и звать тебя никак. Особенно, если ты на это обречена только по одному факту формы гениталий. Ты еще не умеешь читать и даже говорить, но кто-то за тебя уже решил, что в твоей "руке не быть мечу, не зазвенеть струне", что твоя роль — вспомогательная, помощницы, спутницы, но не субъекта и не творца.

С этим невозможно смириться, потому что от этого можно сойти с ума.

А бороться с системой ресурсы есть не у всех. Бороться с системой удел избранных независимо от пола, только мужской пол вполне устраивает система, где они главные, первые, где они принимают решения и субъекты. А женский пол никак не может устроить такое.

И женщины создали свой "женский" контрмир со своими понятиями, ценностями, представлениями о счастье и иерархией.

Контрмир косметики, каблов, отношений, розовых пяточек, памперсов, кашек и пюрешек. Контрмир магического мышления и веры в женское счастье и счастье материнства, сами понятия которых могли быть придуманы исключительно в женском контрмире.

В этом мире с одной стороны нет места "мужскому" и мужчинам. Но с другой стороны, этот мир вертится вокруг мужчин. Даже иерархия в женском контрмире базируется на званиях, должностях и финансовых состояниях их мужей и любовников. В "женском" контрмире совершенно не важно, какое образование, ученое звание, какая должность и какой заработок у его обитательниц, важно, кто у тебя муж, сколько он зарабатывает. Особенно четко такая иерархия в зависимости от званий мужей прослеживается в среде жен офицеров.

И именно поэтому, в этом мире нет места женщинам, которые имеют свои амбиции, хотят строить свою карьеру, хотят быть акторами и субъектами в настоящем большом мире. И они покидают этот мир, уходя в "мужской мир".

Таких женщин в "женском" контрмире считают "отщепенками", "ниженственными", неженщинами".

Помню те дебаты с Залиной Маршенкуловой, где я говорила, что мне совершенно не интересно в женской компании обсуждать детские сопли и мужские измены. Что мне гораздо интереснее обсуждать с мужчинами политику и экономику. И конечно получила тонну обвинений в мизогинии.

Мне часто пишут, даже в фем-кругах, что я "как мужик". И что я "ничем не лучше" мужиков. И что я не видела "реальных женщин".

Ужасно, что "женский" контрмир проникает и в феминистские круги, расшатывая саму идею феминизма и подменяя ее. Так, проникая в феминистские круги, "женский" контрмир проталкивает идею, что материнство — самая главная в мире работа, вокруг которой другие (бездетные) женщины должны танцевать с бубном и выражать восхищение. Проталкивает идею, что "создать нового человека" это гораздо важнее, чем управлять авиалайнером, проектировать здания, защищать диссертацию и делать политику.

Да, такие идеи очень заманчивы для женщин, потому что на каком-то этапе повышают женскую самооценку. Но на деле эти идеи страшно вредны для женщин, потому что согласно этим идеям ничего не нужно менять, не нужно бороться за повышение социального статуса женщин (женщины же итак богини и главные).

Самое ужасное, что это выдается за матриархат. На самом деле это не что иное, как гетто.

В таком контрмире отлично принимается идея отказа от слова "феминизм" и замены его на слово "женственность".

"Женский" контрмир разваливает феминизм, и именно он превращает феминизм в маргинальную и экстремистскую идеологию, а феминисток в "страшных и толстых мужененавистниц".

Но "женский" мир опасен для самих женщин, потому что он уводит их от реальности, заражает ложными идеями и представлениями о важности "высшего женского предназначения", когда в реальности такое "предназначение" толкает женщину на социальное дно.

Заражение феминизма подобными идеями для феминизма гораздо вреднее, чем его потенциальное признание экстремизмом. Потому что признание феминизма экстремизмом хоть и уводит его в подполье, но означает "значит хорошие сапоги, надо брать".