Бывают книги, оставляющие терпкое интеллектуальное послевкусие. В них заложена та разновидность мудрости, которая толкает размышление гораздо дальше авторской мысли.
Ролло Мэй собирался стать священником и получил богословское образование, но со временем разочаровался в религии и обратился к психоанализу и философии. В итоге он стал одним из главных представителей экзистенциальной психологии; с ним дружил и консультировался Ирвин Ялом.
В центре «
Любви и воли» находится одна из главных человеческих дилемм: мы разучились понимать истинный смысл любви и воли, их источник и взаимосвязь. И, возможно, именно поэтому современный человек так часто не может по-настоящему ни любить, ни желать. Мэй вообще много рассуждает об утрате современным человеком способности чувствовать. Даже секс, который должен быть одним из наиболее сильных переживаний близости, всё чаще превращается в механическую гонку за оргазмом.
Мне особенно понравилась мысль Мэя о том, что мы способны страстно любить и желать именно потому, что смертны. Жизнь ограниченна, и её конечность придаёт желаниям остроту. Если бы времени было бесконечно много, едва ли что-нибудь обладало бы такой ценностью. Такая вот дихотомия Эроса и Танатоса: смерть не только грозит нам концом, но и обостряет чувства.
Но у любви есть трагический аспект разобщённости. Мы разделены на мужчин и женщин и обречены тянуться друг к другу в жажде завершённости, обычно быстротечной. В этом одновременно источник радости и разочарования, экстаза и отчаяния.
С онтологической точки зрения существование мужского и женского начала Мэй рассматривает как выражение фундаментальной полярности самой реальности. Даже динамическое движение материи возникает благодаря напряжению противоположных зарядов. Сюда же просится знаменитая диалектическая формула: тезис + антитезис = синтез. Движение рождается не из отсутствия противоречия, а именно из него.
И секс оказывается физическим воплощением той же полярности. Половой акт разворачивается как драма сближения, экстаза и предельного единения, за которым следует отстранение, а затем новое соединение. В сексе мы почти буквально совершаем таинство близости и отчуждения: прикасаемся и отстраняемся, становимся единым существом и снова возвращаемся к собственной автономности.
Причём этот ритм возникает задолго до секса. Он присутствует уже в осторожном узнавании друг друга, в ухаживании, в постоянном движении «ближе — дальше», свойственном и животным, и человеку. Соединение в двуединое существо и неизбежное возвращение к индивидуальности образуют два необходимых полюса человеческого бытия. Мы отчаянно стремимся преодолеть одиночество, но окончательно преодолеть его невозможно. Отсюда особенно интересны рассуждения Мэя о демоническом.
Демоническое для него вовсе не обязательно означает зло. Это фундаментальное стремление всякого существа к самоутверждению, умножению и увековечению. Злом оно становится лишь тогда, когда целиком подчиняет себе личность, переставая считаться и с её собственной целостностью, и с уникальностью других.
Получается, тот самый «демон», который, по Сократу, живёт в каждом человеке, может оказаться скорее ангелом-хранителем. Это внутренняя сила, которая заставляет нас хотеть, создавать, любить, продолжаться за пределами самих себя. Опасна не сама эта сила, а наша неспособность вступить с ней в отношения.
И здесь любовь становится не просто чувством к другому человеку, а способом расширения сознания.
Во-первых, в ней возникает нежность: способность замечать потребности и желания другого, различать нюансы его чувств. Во-вторых, в акте любви происходит утверждение собственной самости. Секс действительно можно использовать как короткий путь к суррогату идентичности, как доказательство собственной привлекательности, власти или нужности. Но подлинная близость действует противоположным образом: мы выходим из неё не с ощущением триумфа над другим, а с расширенным ощущением себя.
