Новый поворот в споре об избирательной карте Алабамы может показаться очередной диковинкой американской юриспруденции.
Верховный суд разрешил штату использовать на выборах 2026 года конфигурацию округов, при которой влияние чернокожих избирателей фактически ограничивается одним округом из семи. Если не знать американского контекста, всё это выглядит как унылая кадастровая тяжба, ведущаяся на языке конституционного права. Но именно в таких локальных сюжетах отчётливо видно, как современная демократия производит «народную волю» задолго до того, как народ приходит голосовать.
Сама фабула проста. Чернокожие жители составляют примерно четверть населения штата. После долгой судебной борьбы на выборах 2024 года действовала карта, дававшая чернокожим избирателям реальный вес в двух округах. Новая конфигурация возвращает прежнюю арифметику: один округ из семи. Республиканцы получают более удобное электоральное поле, а вопрос народного представительства опять упирается в
джерримендеринг — политическую геометрию власти.
Иначе говоря, современная демократия начинается не в тот момент, когда гражданин приходит к урне. Она начинается гораздо раньше, когда кто-то в уютных кабинетах чертит линии и переставляет избирателей как фигурки на шахматной доске, заранее решая, какие голоса смогут стать политической силой, а какие простым канцелярским трюком будут лишены представительства. Кто бы мог подумать, что бюрократическая география — это точная и прикладная наука!
Как замечал Боб Блэк, один из самых язвительных анархистских критиков демократии, достаточно перерисовать границы, чтобы большинство стало меньшинством, хотя ни один человек не изменил своего мнения.
Поэтому алабамский спор важен не как американская юридическая причуда, а как увеличительное стекло, через которое хорошо видно слабое место современной демократической мифологии. Она говорит о народе так, будто он уже существует как готовое политическое целое и только ждёт дня голосования, чтобы выразить свою волю. Но до этого дня его успевают разрезать округами, связать партийными системами, отфильтровать регистрационными правилами и пересчитать по формулам, созданным задолго до самих выборов. Лишь после этих юридических махинаций появляется «народная воля», которую победитель затем предъявляет как естественный итог демократии.
Античный опыт при всех оговорках ещё предполагал конституирующее участие граждан в политической жизни. Республиканская традиция унаследовала из него не поклонение народной воле, а более трезвую мысль: свобода требует формы, смешанного устройства и недоверия к любому началу, желающему стать безграничным. Современная массовая демократия не стала продолжением ни античного участия, ни этой республиканской идеи. Скорее наоборот. Большое государство, многомиллионное население, экономическое расслоение и превращение общества в совокупность занятых частной жизнью индивидов делали непосредственное участие почти невозможным, а на его месте возникла удобная фикция народа, выражающего свой послушный и контролируемый голос через электоральную машину. Народ, объявленный единственным источником власти, уже почти не собирался как самостоятельная гражданская сила, превратившись в электорат, распределяемый по округам, партиям и спискам.
Поэтому карта избирательных округов оказывается не техническим приложением к демократии, а механизмом, конструирующим её реальное содержание. Чем меньше народ действует непосредственно, тем больше власть тех, для кого политика — это искусство правильно раскрасить контурные карты избирательных округов.
Отсюда и республиканская линия критики. Дело не в том, что большинство побеждает, а в том, что победитель может заранее очертить пространство собственной победы. Республика требует, чтобы политическое большинство было связано формой, правом, обычаями и уважением к политическому целому, а не превращало очередной успех в лицензию на переписывание правил под следующий цикл.
Об этом, среди прочего, я буду говорить
13 июня на лекции «Миф народного суверенитета: республиканская критика современной демократии». Приходите.
