ElanakovBrief

Иностранная держава может подлить бензина в уже горящий пожар. Она может дать оружие, деньги, информацию, организовать пропаганду, поддержать определённую политическую силу. Но если в стране государственные институты работают, население в целом согласно с существующим порядком, основные социальные конфликты имеют механизмы разрешения, армия сохраняет лояльность государству, а экономика не находится в состоянии системного кризиса, — одними деньгами иностранной разведки революцию не организуешь.

Почему крестьянин был готов поддержать лозунг о переделе земли? Почему рабочий был готов поддержать требования большевиков? Почему солдат был готов голосовать за прекращение войны? Почему значительная часть общества перестала считать старую власть способной решить эти проблемы? Почему либеральные и умеренно-социалистические силы, получив власть после февраля, не смогли быстро стабилизировать страну? Почему армия перестала быть надёжной опорой государства?

Ленин мог ехать хоть в немецком вагоне, хоть в швейцарском, хоть пешком через Финляндию. Сам вагон не создаёт революцию. Он может доставить в страну конкретного политика в конкретный момент. Но чтобы этот политик смог через несколько месяцев взять власть, должна существовать политическая и социальная среда, в которой его программа вообще может найти массовую поддержку.

А Россия начала XX века такую среду создала сама — десятилетиями нерешённых противоречий, революцией 1905 года, незавершёнными политическими реформами, земельным вопросом, конфликтом труда и капитала, политическим насилием, слабостью механизмов представительства и, наконец, войной, которая многократно ускорила все эти процессы.

Если государство настолько устойчиво, как нам иногда пытаются представить Российскую империю накануне революции, то почему несколько дней массовых выступлений в Петрограде привели к отречению императора? Почему значительная часть высшего командования не стала воевать за сохранение монархии? Почему депутаты Думы смогли сформировать Временное правительство? Почему армия, которая ещё недавно считалась одним из главных столпов самодержавия, довольно быстро стала самостоятельным политическим фактором?
 
После Февральской революции проблема никуда не исчезла. Монархии уже нет, а война продолжается. Земельный вопрос не решён. Рабочий вопрос не решён. Экономика рассыпается. Существует одновременно Временное правительство и Советы. Солдаты всё больше хотят домой. Крестьяне начинают самовольно решать земельный вопрос на местах. В городах растёт влияние радикальных партий.
 
И вот здесь большевики оказались гораздо эффективнее своих конкурентов. Они смогли предложить максимально простую политическую формулу для общества, которое находилось в состоянии колоссальной неопределённости: мир, земля, власть Советам. Не нужно было читать «Капитал», чтобы понять, чего именно они обещают. Солдату — закончить войну. Крестьянину — землю. Рабочему — контроль над производством.
 
При этом важно помнить, что большевики пришли к власти не на пустом месте. Они воспользовались уже существующей системой Советов, кризисом Временного правительства, усталостью общества от войны и разрушением старого государственного аппарата. Они не столько создали революционную ситуацию, сколько оказались наиболее организованной политической силой, способной воспользоваться этой ситуацией.
 
Иностранный фактор здесь, конечно, тоже нельзя полностью вычёркивать. Германия была заинтересована в выводе России из войны и поддерживала различные проекты, которые могли способствовать дестабилизации противника. Проезд Ленина через Германию — исторический факт. Контакты, деньги, пропагандистская деятельность и попытки использовать российских революционеров в интересах Германии тоже были. Делать вид, что этого вообще не существовало, было бы столь же примитивно, как объяснять всю революцию только немецкими деньгами.
 
Но тут есть принципиальная разница между внешним вмешательством и созданием революции.

Война стала не причиной всех проблем, а огромным ускорителем уже существовавшего кризиса. Она выдернула миллионы мужчин из деревни, разрушила привычную структуру сельской экономики, резко увеличила государственные расходы, создала транспортные проблемы, усилила инфляцию и дефицит, перегрузила промышленность военными заказами. Россия смогла мобилизовать огромную армию и долго продолжала воевать, но цена этой мобилизации была колоссальной.
 
Война создала ситуацию, в которой государство должно было одновременно решать слишком много задач: снабжать фронт, обеспечивать города продовольствием, поддерживать промышленность, перевозить миллионы людей и тонн грузов по огромной территории, контролировать цены и при этом сохранять политическую устойчивость. Когда система начала давать сбои, проблемы, которые в мирное время можно было бы растянуть на десять или двадцать лет, начали накладываться друг на друга буквально за несколько месяцев.
 
И здесь опять же возникает вопрос: при чём тут Ленин?
 
Ленин оказался человеком, который прекрасно понимал политическую ценность этой ситуации. Но понимать кризис и создать его с нуля — совершенно разные вещи. Большевики не создали нехватку хлеба, не они ввели всеобщую мобилизацию, не они придумали земельный вопрос, не они породили конфликт между Думой и царским правительством и не они впервые начали политический террор. Всё это существовало до возвращения Ленина в Россию.
 
Более того, большевики в феврале 1917 года вообще не были главной политической силой страны. Николай II отрёкся не потому, что Ленин приехал из Германии и приказал Петроградскому гарнизону начинать революцию. В феврале произошёл массовый кризис в столице, к которому присоединилась значительная часть гарнизона, после чего власть фактически лишилась возможности нормально управлять ситуацией. В решающий момент монарх не получил достаточной поддержки от тех сил, которые могли бы попытаться сохранить его власть.

Ну и самый такой, достаточно глупый тезис звучит примерно так: «Ленин приехал в германском вагоне и на германские деньги сделал в России революцию». Слушайте, это просто максимальное упрощение истории и тех процессов, которые в то время происходили на огромной территории.

Почему-то сторонники этой теории совершенно игнорируют тот факт, что Россия вошла в Первую мировую войну, не решив целый ряд очень важных и критических для населения вопросов. Не был окончательно решён вопрос с правами рабочих, не был решён земельный вопрос для крестьян. И вот именно эти противоречия, усугублённые войной, помогли сформироваться огромным революционным массам. Ленин здесь был далеко не единственным революционером. В России существовала целая плеяда различных политических сил, партий и движений, которые предлагали обществу свои варианты будущего.

Причём если посмотреть чуть глубже, то революция 1917 года вообще не была каким-то внезапным событием. Россия получила очень серьёзный политический кризис ещё в 1905 году. Первая русская революция заставила власть пойти на создание Государственной думы, легализацию определённых форм политической деятельности, изменение рабочего законодательства и целый ряд других уступок. Но при этом самодержавная система так и не превратилась в полноценную конституционную монархию западноевропейского типа. Возникла довольно странная конструкция: общество уже требовало политического представительства, а государственная система продолжала во многом жить по старым правилам.

После 1905 года власть не проиграла революцию, но и не решила все проблемы, которые эту революцию породили. Столыпинская аграрная реформа была масштабной попыткой изменить деревню, дать крестьянам возможность выйти из общины, укрепить частное землевладение и сформировать слой более самостоятельных хозяев. Но реформа требовала времени, а его у Российской империи оказалось слишком мало. К 1914 году реформа не была завершена, а значительная часть крестьянства продолжала жить в условиях земельного дефицита и сохраняла претензии к помещичьему землевладению.

Россия начала XX века была преимущественно крестьянской страной. Рабочие были политически заметнее, потому что они концентрировались в крупных городах и на больших предприятиях, но численно крестьянство было гораздо важнее. Поэтому когда в 1917 году началась революция, вопрос земли оказался одним из центральных. Большевики не придумали эту проблему. Они просто очень удачно встроили её в свою политическую программу.

С рабочими ситуация была похожая. Российская промышленность перед войной развивалась очень быстро, но вместе с этим быстро рос и рабочий класс. Огромное количество людей перемещалось из деревни в города, попадало в совершенно новую для себя индустриальную среду, жило в тяжёлых условиях и сталкивалось с конфликтом между собственными интересами и интересами владельцев предприятий. Рабочее законодательство постепенно развивалось, но политическая система не успевала за изменениями общества.

До большевиков в России уже существовала многолетняя традиция политического насилия. Народовольцы, эсеры, социалисты-революционеры, различные радикальные организации использовали террор как инструмент политической борьбы. Убийство Александра II в 1881 году вообще стало одним из самых известных примеров того, до какой степени радикализировалась часть революционного движения. К началу XX века политическое насилие уже не было каким-то исключительным явлением. Государство привыкло отвечать репрессиями, революционеры — подпольем и террором. Формировалась политическая культура, в которой компромисс между сторонами становился всё сложнее.

Причём это касается не только революционеров. Само государство постепенно теряло способность объяснять обществу, почему существующая политическая конструкция должна сохраняться именно в таком виде. После 1905 года у миллионов людей появилось ощущение, что перемены возможны. Но при этом не возникло устойчивого механизма, через который эти перемены можно было бы проводить постепенно. Дума существовала, партии существовали, пресса существовала, общественные организации существовали, но окончательного ответа на вопрос о том, где заканчивается власть монарха и начинается ответственность парламента и правительства, так и не было найдено.

Кроме того, обострился кризис доверия к самой власти. Это очень хорошо видно по истории последних лет империи. Скандалы вокруг двора, история с Распутиным, постоянные разговоры о влиянии различных придворных группировок, конфликты между Думой и правительством — всё это постепенно разрушало авторитет власти, а для революции достаточно того, чтобы в критический момент люди перестали считать существующую систему способной управлять страной.

И вот тут начинается Первая мировая война.

К слову, общая национальная школа на территории СССР, а в дальнейшем и Российской Федерации, плюс единая система высшего образования и возможность свободно перемещаться по стране дали очень серьёзный буст малым народам. Человек мог родиться в довольно отдалённом национальном регионе, получить там начальное и среднее образование, потом уехать учиться в крупный город, получить специальность, найти работу и уже совершенно спокойно перемещаться между регионами.

То есть человеку вообще не обязательно было проходить все этапы модернизации исключительно внутри своей республики. Он мог буквально перескочить через несколько исторических ступеней. Его родители могли жить в традиционном сельском обществе, сам он получить советское школьное образование, потом высшее образование в крупном городе, устроиться инженером, врачом, учителем или чиновником и оказаться уже совершенно в другой социальной реальности. И вот здесь советская система образования и мобильности сыграла для многих малых народов очень серьёзную роль.

По сути, государство создавало общую инфраструктуру модернизации, которой можно было пользоваться независимо от того, насколько быстро развивалась промышленность непосредственно в твоей республике. Не обязательно было ждать, пока в твоём районе построят условный металлургический комбинат, университет и научный институт. Можно было получить образование, уехать в другой город, освоить новую профессию и вернуться уже совершенно другим человеком. Поэтому часть народов, которые ещё совсем недавно жили преимущественно традиционной жизнью, за одно-два поколения оказалась в совершенно современном обществе — а затем и в том, что сегодня принято называть постмодерном.

И вот поэтому советскую национальную политику невозможно рассматривать только как историю про «создание республик» или, наоборот, только как историю про подавление национальностей. Там одновременно происходили совершенно разные процессы. Государство стандартизировало национальные культуры, создавало политические нации, но одновременно давало людям образование, медицину, городскую среду и возможность перемещаться по огромной стране. В результате модернизация шла не только через промышленность на конкретной территории, но и через включение человека в общую советскую систему образования, труда и культуры.

Вот к вопросу о том, какие народы создал СССР, частенько вижу в интернете эти споры. Никаких народов в этническом смысле СССР, конечно, не создавал. Ну как можно искусственно создать целый народ? Придумать ему язык, культуру, письменность и всё остальное? Да никак нельзя. Это продукт этногенеза, который идёт весьма длительное время. Другое дело, что большевики сумели в ходе политики коренизации создать в целом ряде республик именно политическую нацию.

Проблема молодого советского государства была в том, что в наследство от Российской империи оно получило огромное количество территорий с совершенно разным уровнем общественного развития. Где-то уже существовали национальные элиты, литература и собственные политические движения, а где-то значительная часть населения жила преимущественно традиционной жизнью и была организована вокруг рода, племени, общины или местной власти. И возникает совершенно простой вопрос: как ты собираешься индустриализировать и модернизировать такую огромную страну, если значительная часть её населения вообще не включена в современную систему образования, управления и экономики? Правильно — никак.

Поэтому коренизация была не попыткой «подарить народам национальные костюмы и языки». Это был вполне конкретный государственный проект. Нужно было создать местные кадры, школы, письменные языки, литературу, прессу, национальные учреждения и, самое главное, сформировать у людей ощущение принадлежности к более крупной общности. Человек должен был перестать быть исключительно представителем своего аула, рода или племени и начать воспринимать себя казахом, узбеком, украинцем, белорусом и так далее.

Советская власть одновременно боролась с национализмом как с самостоятельной политической силой и сама занималась национальным строительством. Потому что одно дело — создать национальную культуру и политическую нацию внутри советского государства, и совсем другое — позволить этой национальной идентичности превратиться в движение за выход из СССР. Пока эти процессы работали на укрепление государства, их поддерживали. Когда они начинали работать против государства, начинались уже совсем другие разговоры.

Этносы существовали до СССР. Но современную политическую форму их национальной идентичности советская власть действительно во многом помогла создать и закрепить. Она дала этим идентичностям территорию, школы, язык, элиты, административные границы, литературу, символику и целую систему институтов. А дальше история сделала то, чего большевики, возможно, как раз не ожидали: когда советское государство исчезло, созданная им национальная инфраструктура никуда не исчезла. И на её основе уже довольно быстро возникли независимые государства.

Скинули тут ролик земляки. В чём суть. Девочка из Бурятии ехала в автобусе в Москве и разговаривала по телефону на родном языке. Какой-то мутной женщине сии разговоры не пришлись по душе, и она на эту девочку набросилась. Ну и, понятное дело, с обычным набором обвинений в стиле «езжайте к себе домой» и так далее. Понятное дело, что все пишут: какой ужас творится, голову поднимает национализм. Но полноте, господа, не надо так сильно гнать коней.

Я вот сейчас скажу очень неприятную для многих вещь: чаще всего эти девианты не являются ни националистами, ни шовинистами, ни ксенофобами и уж явно не расистами. Они главным образом являются девиантами с соответствующим поведением. И да, чаще всего такие ролики появляются из больших городов, по одной простой причине — там подобных девиаций больше всего. Но чтобы нормально разобраться в этом вопросе, нам следует немного глубже вникнуть в обсуждаемую тему.

Город — это в целом не самая естественная и здоровая среда обитания для рода людского. В современном городе очень много внешних раздражителей, информационного шума, незнакомых лиц, стрессов, и более того, само по себе общество серьёзно атомизировано. И на фоне этого у некоторых людей начинают проявляться явные девиации поведения. Что такое девиантное поведение? Простыми словами, это когда человек поступает не так, как принято в его окружении, — не соблюдает моральные, этические, правовые или иные правила. Такое поведение часто вызывает осуждение окружающих и может наносить вред самому человеку или окружающим.

У кого-то это выливается в употребление наркотиков или серьёзные формы алкоголизма. Кто-то сваливается в домашнюю тиранию и начинает лупить жену и детей. Кто-то — в нетрадиционные сексуальные отношения* или различные извращения. А кто-то начинает проявлять агрессию к окружающим людям с целью показать своё мнимое превосходство. У таких вот людей как раз и начинает обостряться история с местными и неместными, внешним видом, языком и так далее. И вот тут главный вопрос: почему эти люди затрагивают такие вещи, как национальность, язык, вероисповедание, внешний вид? Да потому что через эти вещи проще всего унизить другого человека. То есть они и не преследуют целью дискредитировать какую-то национальность, они преследуют главным образом цель самоутвердиться за счёт другого человека. Такой вот персонаж может запросто обозвать девушку «узкоглазой», а ровно через пятнадцать минут в своём дворе обозвать своего русского дедушку, кормящего голубей, «старым пидарасом». Или устроить скандал на парковке.

Тут важно что? Таких людей нельзя автоматически назвать националистами или ксенофобами, потому что, к удивлению, они могут прекрасно уживаться с людьми другой национальности, вместе работать и иногда даже дружить. Их нельзя назвать и маргиналами, потому что часто среди таких товарищей вполне себе работающие, имеющие доход люди. Мы живём в таком мире, где респектабельный мужчина в костюме может смертным боем бить беззащитную жену и ребёнка, а школьная учительница — обзывать людей в автобусе чурками.

Мы видим конкретного человека, который использует национальность, язык или внешность другого человека для того, чтобы его унизить, и сразу начинаем искать за этим какую-то большую идеологию. Хотя перед нами вполне может находиться обычный бытовой агрессор, которому просто нужен повод самоутвердиться за чужой счёт. Сегодня ему не понравился бурятский язык, завтра ему не понравится русский дедушка, который слишком медленно идёт по тротуару, а послезавтра он будет орать на соседа из-за парковочного места. Просто национальность, язык и внешность — очень удобные инструменты для того, чтобы ударить человека по самому чувствительному месту.

Поэтому я совершенно не понимаю, зачем каждый подобный ролик сразу превращать в доказательство того, что в России якобы растёт национализм или ненависть к коренным народам. Один конкретный мудак, который решил докопаться до девушки из-за языка, ещё не является доказательством какого-то массового общественного процесса. Да, это ненормальная история. Да, если человек оскорбляет другого только за то, что тот говорит на родном языке, за это должна наступать ответственность. Но между конкретным мудаком в московском автобусе и системной политикой или массовым националистическим движением лежит огромная пропасть.

Перед нами может быть не националист, не шовинист и не какой-то идейный расист, а просто человек с серьёзными проблемами в поведении, который нашёл удобный повод для агрессии. И такие люди будут использовать всё, что попадётся под руку: национальность, язык, вероисповедание, возраст, внешний вид, одежду, место жительства, профессию — вообще что угодно. Потому что проблема в данном случае находится не в том признаке, который он выбрал для оскорбления, а в самом желании унизить другого человека. Иногда мудак — это просто мудак. Его поведение можно осудить, за противоправные действия — привлечь к ответственности, но совершенно не нужно приписывать одному городскому психу идеологию, которой у него, возможно, вообще никогда не было.

*ЛГБТ — признано экстремистским движением в России

Но тут возникает ещё одна проблема, о которой почему-то говорят значительно реже. Если производительность труда действительно будет расти, нам в какой-то момент станет просто некуда девать высвобождающуюся рабочую силу. Раньше эта проблема во многом решалась экстенсивно: становилось тесно в старом экономическом пространстве — люди уходили осваивать новые территории. Так европейцы отправлялись в Америку, русские — за Урал, в Сибирь и дальше на восток. Осваивались новые земли, строились города, появлялись новые рынки и производства. Огромное количество человеческой энергии можно было просто направить на расширение самого экономического пространства.

Сейчас с этим гораздо сложнее. На Земле практически не осталось таких территорий, которые можно было бы просто взять и начать осваивать в прежнем смысле. Глобальной необходимости отправлять миллионы людей куда-нибудь «на край света», чтобы там возникла новая экономическая система, больше нет. Более того, даже многие территории, которые формально ещё имеют огромный ресурсный потенциал, экономически не требуют переселения туда миллионов человек. Современная техника позволяет добывать ресурсы и строить инфраструктуру гораздо меньшим количеством людей.

И вот здесь перед человечеством появляется ещё одна потенциальная «граница» — космос. Луна, Марс, орбитальные станции, добыча ресурсов за пределами Земли — всё это пока звучит как научная фантастика, но одновременно именно здесь мы впервые за очень долгое время получаем действительно принципиально новое экономическое пространство. Правда, перспективы его пока настолько туманны, что делать из этого готовый план спасения мировой экономики было бы смешно. Отправить несколько человек на Марс — это одно, а создать там полноценную экономику, способную поглотить хотя бы несколько миллионов работников, — совершенно другое.

В какой-то момент человечеству действительно может понадобиться новая «граница», куда можно направить избыток энергии, капитала, технологий и человеческого труда. Потому, что сама экономика может выйти на такой уровень производительности, когда её дальнейшее развитие потребует уже не просто производить больше вещей, а постоянно расширять пространство, в котором человек способен создавать новую экономическую деятельность. Возможно, следующим таким пространством действительно станет космос. А возможно, мы пока вообще не понимаем, какая технологическая революция сможет открыть следующую «Америку» для человечества.

Вот задают вопрос подписчики: а что же делать со всей этой ситуацией с учителями, квартирами и всем остальным, что сейчас нависло над развитыми странами? Думаю, ответ тут в целом довольно очевиден: необходимо перезагружать экономику и переходить к новым типам производства. Просто потому, что примерно так человечество уже не раз проходило через определённые этапы своего развития. В какой-то момент старая экономическая модель перестаёт нормально справляться с тем уровнем сложности общества, который сама же и породила. Стоимость жилья растёт, содержание инфраструктуры дорожает, дефицит рабочей силы становится всё заметнее, а прежними методами закрывать эти проблемы становится всё сложнее.

И тут совершенно не обязательно должна случиться какая-нибудь очередная мировая война. Гораздо интереснее другое — рост производительности труда. Когда человек с помощью новых технологий начинает производить в несколько раз больше того, что он производил раньше, у общества появляется возможность содержать более сложную систему образования, медицины, инфраструктуры и социальной защиты без соответствующего увеличения количества работников.

И вот здесь мы подходим к главному вопросу нашего времени. В предыдущие эпохи такими переломами становились механизация, электрификация, массовое производство, автоматизация и компьютеризация. Каждая такая технологическая волна высвобождала часть человеческого труда и одновременно создавала совершенно новые отрасли и профессии. Сейчас главным кандидатом на следующий такой рывок действительно выглядит искусственный интеллект. Но вот с ним пока как раз всё самое интересное и самое непонятное: мы ещё совершенно не знаем, насколько сильно он реально увеличит производительность труда, какие профессии изменит, какие уничтожит, а какие создаст взамен.

Человечеству нужно придумать новую экономическую модель, в которой технологический рост действительно будет превращаться в снижение стоимости товаров и услуг, повышение доступности жилья, образования и инфраструктуры, а не просто в увеличение прибыли владельцев технологий. И вот это, на мой взгляд, гораздо более важный вопрос ближайших десятилетий, чем бесконечные споры о том, почему молодёжь не хочет работать учителем за старую зарплату или почему квартира в крупном городе стоит как самолёт.

В России нехватка педагогов тоже есть, это надо отдельно отметить. Просто в силу ряда причин она пока не ощущается настолько остро, насколько ощущается в некоторых западных странах. Где-то эту дыру закрывают за счёт увеличения нагрузки на уже работающих учителей, где-то один педагог ведёт сразу несколько предметов, где-то классы становятся больше, а где-то просто приходится закрывать вакансии теми специалистами, которые есть. Поэтому говорить о том, что у нас с образованием всё прекрасно и никакого кадрового кризиса нет, я бы тоже не стал. Само Минпросвещения регулярно говорит о необходимости решать кадровый вопрос и даже проводит отдельные кампании по подбору педагогов, на данный момент мы обладаем цифрами около 30%.

И здесь есть ещё одна очень неприятная вещь — возрастная структура учительского корпуса. Конечно, ситуация не выглядит так, будто в российских школах работают исключительно пенсионеры: по данным Минпросвещения, в 2026 году учителя до 39 лет составляют 32,5% от общего числа педагогов. Но это одновременно означает, что две трети учительского корпуса старше 39 лет, а значительная часть опытных специалистов постепенно приближается к пенсионному возрасту или уже находится в нём.

При этом молодые кадры сами по себе не решают проблему. Мало просто набрать людей в педагогические вузы — нужно, чтобы они потом пришли работать именно в школу и там остались. Если система не сможет нормально передавать опыт от старшего поколения педагогов молодому, мы через несколько лет получим уже не просто нехватку учителей, а нехватку опытных учителей.

Поэтому российскую ситуацию тоже нельзя рассматривать через призму «ну у нас же пока школы работают — значит, всё нормально». Школа может формально работать и при этом постепенно проедать собственный кадровый резерв. Вопрос ведь не только в том, есть ли человек, который утром заходит в кабинет и проводит урок. Вопрос в том, кто через десять лет будет учить детей, кто будет руководить школами, кто будет наставлять молодых специалистов, и кто вообще останется в профессии после первых нескольких лет работы. И вот это уже проблема, которую совершенно точно не стоит откладывать до того момента, когда нехватка педагогов станет настолько заметной, что её невозможно будет закрыть никакими переработками.

Был ли Алтай прародиной тюрков или это уже более позднее утверждение? Встретил такой спор в интернете, где все ломают копья вокруг этого вопроса. Тут надо понимать две очень важные вещи — о чём мы конкретно говорим? Если речь идёт о формировании тюркской языковой семьи, то этот процесс начался задолго до появления самоназвания «тюрки» и продолжался ещё долго после него. Никакой единой точки, где однажды возникли все будущие тюркоязычные народы, здесь искать не стоит. Это был длительный процесс, происходивший на огромном пространстве Центральной и Внутренней Азии.

Если же мы говорим конкретно о Тюркском каганате, то ситуация уже гораздо понятнее. Его возникновение связано с Алтаем и прилегающими территориями. Именно здесь находилось ядро той политической силы, которая в середине VI века подняла восстание против Жужаньского каганата. Во главе этого движения стояла династия Ашина, а важную роль в формировании нового объединения играли племена теле. В 552 году Бумын-каган разгромил жужаней, после чего возник первый Тюркский каганат.

И вот, что тут надо понимать. Тюрки VI века — это не совсем то же самое, что современная нация. Это было политическое и военно-племенное объединение, которое довольно быстро включило в себя огромное количество различных групп. Одни говорили на близких языках, другие могли иметь совершенно иное происхождение, но постепенно входили в состав каганата и становились частью формирующегося тюркского мира. Для степной империи это вообще совершенно нормальная история: победившая политическая элита объединяет вокруг себя массу различных племён и народов.

Язык же политической и военной элиты постепенно начинает становиться языком межплеменного общения. Не потому, что кто-то одномоментно приказал всем забыть родную речь, а просто потому, что возникает практическая необходимость договариваться. Нужно торговать, вести переговоры, служить в армии, общаться с чиновниками, заключать браки, разбираться с налогами и данью. Если одна политическая группа на протяжении нескольких поколений находится наверху огромной системы, её язык получает дополнительный престиж и постепенно начинает распространяться далеко за пределы первоначального круга носителей.

Поэтому я бы сказал так: Алтай вполне обоснованно можно называть одним из важнейших центров формирования раннего тюркского мира и непосредственно родиной Тюркского каганата, но называть его единственной и бесспорной «прародиной всех тюрков» было бы слишком категорично. Если мы говорим о конкретном государстве VI века — связь с Алтаем совершенно очевидна. Если же говорим о происхождении всех тюркоязычных народов и прототюркского языка, перед нами гораздо более продолжительный и географически масштабный процесс.

Тем временем, пока российские зумеры плачут по поводу учебной программы, а их родители возмущаются, что их деточек-предеточек не учат лично на каждом уроке, во Франции начались протесты, потому что… школьников банально некому учить. С конца сентября 2026 года французские лицеисты начали массово блокировать школы, требуя решить проблему нехватки учителей, перегруженных классов и расписаний, а также плохого состояния школьной инфраструктуры. Движение изначально возникло из-за незакрытых учительских ставок в одном из лицеев Кретейля и затем распространилось на другие регионы. То есть Франция реально дожила до довольно забавной ситуации: дети требуют, чтобы государство наконец предоставило им учителей.

Это, на мой взгляд, гораздо важнее бесконечных разговоров о том, насколько современная школа должна быть индивидуализированной. Потому что можно сколько угодно спорить о методиках, цифровизации, психологическом комфорте и индивидуальной образовательной траектории, но сначала нужен человек, который вообще будет стоять перед классом и преподавать.
 
Причём проблема далеко не только французская. В Англии Министерство образования прямо отслеживает масштаб ухода педагогов из государственной школы, а статистика за 2025/26 учебный год показывает, что число вошедших в систему учителей всё ещё превышало число ушедших, но одновременно из-за изменения нагрузки произошло чистое сокращение эквивалента на 2 950 штатных ставок. В официальных данных также фиксируется серьёзная проблема удержания кадров.
 
В Германии в 2023/24 учебном году 10,5% учителей общеобразовательных школ не имели признанной педагогической квалификации — это около 77,6 тысячи человек. В профессиональных школах показатель достигал 16,6%. Причина вполне прозаическая: нехватка учителей заставляет систему всё активнее привлекать людей из других профессий и тех, кто не проходил стандартную педагогическую подготовку.
 
Мы сейчас живём в эпоху, когда от школы требуют всё больше: индивидуального подхода, психологического сопровождения, работы с мотивацией, цифровых навыков, социализации, инклюзии, огромного количества отчётности и ещё желательно, чтобы учитель отвечал на каждое «почему» отдельно взятого ребёнка. А людей, которые должны всё это делать, становится недостаточно.

Вот подписчица говорит, что в демографию просто не вкладывают достаточно ресурсов. Но простите, друзья. А сколько ещё надо вложить? Столько, сколько сейчас государство вкладывает в ребёнка, человечество вообще никогда в своей истории не вкладывало. Беременную женщину наблюдают врачи, существует отдельная система дородовой помощи, выплачиваются пособия по беременности и родам, существуют выплаты при рождении ребёнка, материнский капитал, ежемесячные пособия, льготы многодетным семьям, бесплатные детские сады и школы, бесплатная медицина для детей, а высшее образование во многих случаях либо бесплатно, либо частично оплачивается государством. В России один только материнский капитал в 2026 году составляет 728,9 тыс. рублей на первого ребёнка и до 963,2 тыс. рублей при соответствующих условиях рождения второго и последующих детей. Пособие по беременности и родам для работающей женщины рассчитывается исходя из 100% среднего заработка, а единое пособие распространяется на беременных и детей до 17 лет из семей, соответствующих критериям нуждаемости. Да, понятно, что цены тоже идут вверх, но и государство не может без конца выкручивать размер пособий, потому что серьёзные льготы и пособия прямо отражаются на рынке.

Давайте посмотрим на Европу, Франция десятилетиями строила одну из наиболее развитых систем семейной поддержки в Европе: пособия, налоговые льготы, оплачиваемые отпуска по уходу за ребёнком, субсидируемые ясли и детские сады. В 2019 году французские расходы на семейные пособия составляли около 3,44% ВВП — один из самых высоких показателей в ОЭСР (организации экономического сотрудничества и развития) . И Франция действительно долгое время имела одну из самых высоких рождаемостей среди развитых стран. Но даже там рождаемость после 2015 года начала снижаться, а к 2022 году суммарный коэффициент рождаемости составлял уже 1,79 ребёнка на женщину. То есть огромная система поддержки может сделать ситуацию лучше относительно других стран, но она не отменяет общий демографический тренд.

Можно посмотреть на Польшу. Там вообще был введён знаменитый механизм 500+, который с 2016 года давал 500 злотых в месяц на ребёнка, а с 2024 года размер выплаты увеличили до 800 злотых. Программа действительно заметно снизила детскую бедность. Вот только с рождаемостью получилось значительно интереснее: по оценке ОЭСР, после первоначального небольшого эффекта рождаемость устойчиво вверх не пошла. С 2017 года суммарный коэффициент рождаемости не увеличивался, несмотря на огромные расходы государства. То есть деньги прекрасно могут решить одну проблему — например, снизить бедность семей с детьми, — но совершенно не обязаны решить другую проблему, а именно заставить людей заводить больше детей. Плюс, поляки чрезвычайно религиозные люди, но тем не менее даже это не поднимает рождаемость как и запрет абортов.

В Венгрии Виктор Орбана в свое время вообще сделал демографическую политику одним из центральных направлений государства: налоговые льготы для семей, поддержка многодетных, жилищные программы и прочие меры. Расходы на семейную политику там поднялись выше 3% ВВП. И да, Венгрия смогла поднять суммарную рождаемость относительно крайне низких значений начала 2010-х и приблизить её к среднему уровню ОЭСР. Но даже сейчас это не какие-то фантастические три-четыре ребёнка на семью. Более того, свежий обзор ОЭСР прямо показывает, что в международном сравнении расходы на поддержку семей сами по себе не имеют простой прямой связи с уровнем рождаемости.

А теперь самое показательное — Южная Корея. Вот где государство уже реально пытается заливать демографическую проблему деньгами. Пособия на детей, выплаты при рождении, оплачиваемые отпуска, расширение детских садов и дошкольного ухода, жилищные программы. С 2023 года центральное правительство ввело выплату родителям новорождённых в размере 700 тыс. вон в месяц, а с 2024 года увеличило её до 1 млн вон (около 750$). При этом, по оценке ОЭСР, несмотря на резкое расширение семейной политики, результаты оказались весьма ограниченными: рождаемость продолжала падать, а полученные эффекты были маргинальными. ОЭСР связывает корень проблемы прежде всего с конфликтом между карьерой и материнством, стоимостью жилья, рабочей культурой и высокой ценой потери женщиной профессионального дохода.

Причём Корея здесь особенно интересна именно потому, что она позволяет ответить на аргумент «просто надо больше денег». Ну хорошо, государство уже существенно увеличило расходы. И что? Оказывается, человек — не автомат, в который засовывают миллион вон и получают на выходе ребёнка. Если женщина понимает, что рождение ребёнка означает для неё несколько лет выпадения из карьеры, снижение будущего дохода, проблемы с жильём и необходимость конкурировать на крайне жёстком рынке труда, одна дополнительная выплата далеко не всегда меняет её решение. ОЭСР прямо указывает, что расширение семейной политики в Корее пока оказалось недостаточным для совмещения работы и материнства.

Да и вообще ОЭСР довольно недвусмысленно пишет о международном опыте: денежные трансферты семьям обычно дают нулевой либо умеренно положительный эффект, причём нередко временный. Более устойчивую связь с рождаемостью показывают оплачиваемый родительский отпуск и доступная система ухода за детьми, но и они не объясняют всего разнообразия демографических результатов. В странах с комплексной семейной политикой — Франции, странах Северной Европы, Венгрии — расходы могут составлять около 3% ВВП и более, однако это всё равно не гарантирует рождаемость на уровне простого воспроизводства.

И вот поэтому я бы вообще разделял две совершенно разные вещи. Помогать семьям нужно обязательно. Если государство может сделать рождение ребёнка дешевле, снизить риск бедности, дать семье нормальное жильё, бесплатную медицину, детский сад, школу и возможность не выбирать между ребёнком и карьерой — это прекрасно. Более того, некоторые программы действительно дают измеримый эффект: снижают детскую бедность, помогают родителям сохранить работу, сокращают стоимость воспитания детей.

Но утверждать, что после этого люди автоматически начнут рожать по трое-четверо детей, — это уже совершенно другой разговор. Международный опыт такого закона не показывает. Государство способно снизить цену ребёнка, но не способно просто административным решением повысить субъективную ценность большой семьи.

И вот мы опять возвращаемся к тому, с чего начали. Если проблема была бы исключительно в деньгах, человечество уже давно нашло бы решение. Просто выдавали бы достаточно денег — и рождаемость росла бы. Но мы видим Францию, Венгрию, Польшу, Южную Корею, Скандинавию и десятки других примеров и обнаруживаем гораздо более сложную картину. Поэтому разговор о демографии — это не только разговор о размере пособия. Это разговор о том, каким вообще стал современный человек, чего он хочет от своей жизни и какое место в этой жизни он готов отвести детям.

Ну и, сделав круг, мы снова возвращаемся к тому самому вопросу: почему в России вообще решили начать пестовать традиционные ценности. Всё в конечном итоге упирается в демографию. Если государство не может принципиальным образом изменить существующую потребительскую модель экономики, остаётся пытаться менять само мышление людей. Желательно, с малых ногтей. Не заставить человека рожать приказом, конечно, а хотя бы сделать большую семью нормальной, понятной и желательной жизненной стратегией.

Но и здесь мы упираемся в целую кучу проблем. Во-первых, формализм на местах. Любую хорошую идею можно угробить, если превратить её в очередной набор отчётов, мероприятий и KPI. Провели классный час, повесили плакат, отчитались наверх, сфотографировали детей — всё, мероприятие состоялось. А что дети из этого вынесли и изменилось ли у них вообще какое-то отношение к семье, браку и детям — это уже вопрос десятый. В результате вместо воспитания получается очередная бюрократическая имитация воспитания.

Во-вторых, люди у нас, будем откровенны, не всегда хорошо воспринимают инициативы, спущенные сверху. Особенно когда им начинают объяснять, как именно они должны жить, сколько детей рожать и какие ценности считать правильными. Часть родителей вполне может воспринимать такую политику в штыки и передавать своё отношение детям. И получается довольно забавная ситуация: государство пытается через школу сформировать одну систему представлений, а ребёнок вечером приходит домой, где ему говорят совершенно обратное.

В-третьих, если мы говорим про условное «Семьеведение», надо понимать, что для современного подростка учитель далеко не всегда является главным авторитетом. Учитель может рассказывать ему про ответственность, уважение, брак и детей, а потом подросток открывает телефон и за десять минут получает совершенно другую картину мира. Социальные сети вообще работают по совершенно другим правилам: там никто не требует писать контрольную и слушать сорок минут лекцию. Там алгоритм просто подсовывает человеку ещё десять роликов на ту же тему, которая его зацепила.

А дальше идут родители, друзья, родственники, блогеры, сериалы и вообще вся окружающая среда. И вот здесь государство сталкивается с совершенно неравными ресурсами. Один школьный урок в неделю против нескольких часов телефона каждый день — это, мягко говоря, не очень равный бой. А если родители сами в разводе, постоянно рассказывают ребёнку, какие все мужики козлы или какие все бабы меркантильные, то школьный рассказ про взаимное уважение мужчины и женщины вообще может выглядеть каким-то цирком в его глазах.

Поэтому сама идея воспитания семейных ценностей понятна. Если государство хочет хотя бы попытаться изменить демографическую ситуацию, ему действительно приходится работать не только с пособиями и квадратными метрами, но и с культурными установками. Вот только для этого нужна среда, в которой семья действительно выглядит привлекательной жизненной моделью. А создать такую среду значительно сложнее, чем написать указ и поставить галочку в отчёте.

Государство пытается научить человека семейной жизни в тот момент, когда его одновременно учат совершенно другому интернет, потребительская экономика, реклама, массовая культура и иногда даже собственная семья. И если первые двадцать лет жизни человека вся окружающая среда говорит ему «живи для себя», а потом государство приходит и говорит «теперь живи ещё и для других», то не стоит удивляться, если этот урок окажется далеко не самым убедительным.

Отдельно здесь стоит отметить эмансипацию женщин. Мы этот фарш обратно в корову уже никаким образом не провернём, да и не надо этого делать. Женщины сегодня получают образование, строят карьеру, работают, зарабатывают деньги и самостоятельно обеспечивают себя. И с экономической точки зрения Россия просто не может взять и сказать: «А теперь половина населения возвращается домой рожать и заниматься исключительно хозяйством». Женщины составляют огромную часть рабочей силы, и выпадение их из экономики означало бы совершенно реальные последствия для рынка труда, производства и сферы услуг.

А значит, изменился и жизненный график самой женщины. Сначала ей нужно получить образование, потом найти работу, приобрести какой-то профессиональный опыт, добиться хотя бы относительной финансовой самостоятельности, а уже после этого думать о детях. И это одна из причин, почему рождение первого ребёнка закономерно сдвигается на более поздний возраст. В Томской области, например, средний возраст рождения первого ребёнка в 2025 году вырос до 29 лет против 27 лет несколькими годами ранее — об этом в сентябре говорила замгубернатора региона Светлана Грузных.

Образование и профессиональная социализация сами по себе требуют времени. Нельзя одновременно увеличить продолжительность этого маршрута и делать вид, что возраст первых родов останется прежним. А если первый ребёнок появляется в 29–30 лет, то окно для рождения второго и третьего становится существенно уже.

Подписчики пишут, что вот у Романа Юнемана есть свой сценарий выхода России из демографического кризиса. Я читал, весьма занятно у Романа всё это написано. Но проблема, на мой взгляд, совершенно в другом. Раздача жилья, развитие социальной сферы, дешёвая ипотека, строительство частных домов, выкручивание религиозности и прочее, прочее, прочее вообще не дают никаких гарантий того, что рождаемость вырастет.

Они могут сделать рождение детей дешевле, удобнее и менее рискованным — и это, безусловно, имеет значение. Но между «у человека есть возможность завести троих детей» и «человек действительно хочет завести троих детей» лежит огромная пропасть. Можно дать семье большую квартиру, нормальную школу рядом с домом, детский сад, поликлинику, участок земли, льготную ипотеку и ещё сверху положить денег. А люди посмотрят на всё это и скажут: «Спасибо, но мы хотим одного ребёнка». И что государство будет делать дальше? Ещё одну квартиру выдавать?

Потому что мы опять упираемся в ту же самую проблему: современная рождаемость определяется не только уровнем благосостояния. У человека сегодня есть масса альтернатив детям. Он может вложить деньги в образование, карьеру, путешествия, собственное жильё, автомобиль, развлечения, наконец просто в свободное время. Ребёнок же — это не очередная покупка, которую можно совершить при наличии подходящей скидки. Это двадцать с лишним лет ответственности, огромные временные затраты и необходимость очень сильно ограничивать собственные желания.

Тут надо понимать, что демографический кризис возник не из-за отсутствия одной конкретной кнопки. Изменился сам образ жизни человека. Изменились экономика, продолжительность образования, возраст вступления в брак, положение женщины, стоимость жилья, структура потребления, отношение к свободному времени и самому понятию личного счастья.

Поэтому я совершенно не против того, чтобы государство делало жильё доступнее, строило школы и детские сады, помогало многодетным семьям и вообще создавало условия для рождения детей. Наоборот, без этого никакая демографическая политика работать вообще не сможет. Но! Мы пока даже не знаем, насколько сильно вообще можно поднять рождаемость в современном развитом обществе исключительно экономическими стимулами.

Государство может убрать человеку тысячу причин не рожать, но оно не может гарантированно создать ему желание рожать. А вот это уже совершенно другая задача. Я пока с большим скепсисом отношусь к любым схемам, где нам обещают: сделаем X, Y и Z — и через десять лет получим по три ребёнка в каждой семье. История последних десятилетий показывает, что такой простой зависимости мы пока не обнаружили.

Подписчики иногда интересуются, как я вообще отношусь к проводимой политике традиционных ценностей в России. Знаете, в целом более-менее положительно, если не учитывать отдельные перегибы. Я родился и вырос в деревне, у нас большая семья, нас трое братьев. В общем, мне эти ценности так или иначе близки по духу, поэтому ничего против них я не имею. Рассматривать их надо не как попытку загнать дорогих россиян обратно в крепостничество, а как одну из попыток выскочить из стремительно нарастающего во всех развитых странах демографического кризиса.

Совсем другое дело заключается в том, что никто в мире пока не знает, каким именно образом из этого кризиса выходить и как устойчиво поднимать рождаемость. Даже миграция не является каким-то волшебным решением: по мере адаптации и смены поколений рождаемость у мигрантских семей во многих странах тоже приближается к показателям принимающего общества. И самое интересное здесь заключается в том, что даже хорошая обеспеченность семьи вообще не гарантирует наличие большого количества детей. Семья может не развестись, иметь нормальную квартиру, две зарплаты, автомобиль, отпуск и всё остальное, а потом спокойно обзавестись одним ребёнком и сказать: «Ну всё, нам достаточно».

Государства по всему миру экспериментируют с совершенно разными подходами. Кто-то пытается заливать проблему деньгами — пособиями, налоговыми льготами, льготной ипотекой и прочими мерами. Кто-то делает ставку на масштабную миграцию. Кто-то пытается возвращать традиционные представления о семье, одновременно добавляя материальные стимулы. Кто-то вообще сочетает все эти инструменты сразу.

Потому что проблема, похоже, гораздо глубже, чем просто отсутствие правильных слов о семье. Современный человек получил огромное количество возможностей жить для себя: образование, карьеру, путешествия, потребление, развлечения, социальные сети, огромный выбор партнёров и возможность в любой момент изменить практически любую часть своей жизни. И всё это с точки зрения личной свободы прекрасно. Но демография требует от человека совершенно другого поведения — долгосрочных обязательств, ограничения собственного потребления, нескольких детей, огромного количества времени и готовности на протяжении десятилетий ставить интересы семьи выше части собственных желаний.

Поэтому государство может сколько угодно рассказывать человеку о традиционной семье, но оно упирается в фундаментальное противоречие: современная экономика учит человека жить прежде всего как самостоятельного потребителя, а многодетная семья требует от него на значительном отрезке жизни стать не потребителем, а человеком, который постоянно вкладывается в других.

И вот как совместить эти две модели — потребительскую и семейную — так, чтобы люди действительно начали заводить по двое, трое и четверо детей, пока, похоже, не знает никто. Именно поэтому я бы не относился к традиционным ценностям как к бесполезной затее, но и считать их универсальным лекарством от демографического кризиса тоже несколько наивно.

Тут проблема для государства упирается в первую очередь в саму модель экономики. Потребительская экономика не может воспитывать никого, кроме эгоистов. Можно сколько угодно вводить «Семьеведение», различные предметы по традиционным ценностям, рассказывать об их важности с самого детского сада. Проблема-то заключается именно в том, что сама модель экономики не может жить без высокого уровня потребления, а высокое потребление почти неизбежно завязано на культуру индивидуального желания: «я хочу», «мне надо», «я заслуживаю», «почему я должен себе в чем-то отказывать». А семья, между прочим, устроена ровно наоборот. Семья — это постоянное ограничение собственного «хочу» ради другого человека и детей.

Плюсом сюда идет авторитет социальных сетей, который для современного ребенка зачастую оказывается выше авторитета учителя. Учитель может сорок минут рассказывать про ответственность, взаимоуважение и семейные ценности, а потом ребенок открывает телефон и получает несколько часов совершенно другого воспитания. Там ему объяснят, каким должен быть «настоящий мужик», сколько должна зарабатывать женщина, какую квартиру тебе обязаны купить родители, какие подарки тебе должен делать партнер и почему ты вообще не обязан терпеть никакие неудобства ради другого человека. И все это подается как единственная верная модель.

А дальше добавляются семейные установки. Особенно если родители развелись и ребенок годами наблюдает не семью, а постоянную войну между двумя полами. Я как-то раз видел в Тик-Токе женщину, которая ругала род мужской на чем свет стоит. Первый раз в жизни видел человека, в глазах которого была настолько жуткая ярость и ненависть к противоположному полу. А на фоне этого видео околачиваются две девчонки. Вот какое им, простите меня, «Семьеведение» в школе? Учитель будет рассказывать им про уважение между мужчиной и женщиной, а дома у них каждый вечер проходит охуенный разбор отношений между двумя полами с совершенно противоположной программой обучения.

И вот в этом, на мой взгляд, заключается главная проблема всей государственной попытки вернуть традиционную семью исключительно через воспитание. Нельзя одновременно строить экономику на постоянном стимулировании индивидуального потребления, разрешать социальным сетям круглосуточно продавать человеку идею собственного исключительного «я», а потом удивляться, почему этот человек плохо понимает, что семья требует компромиссов, ограничений и ответственности. Ребенок в течение двадцати лет получает десятки тысяч часов воспитания от семьи, интернета, рекламы, блогеров, сериалов и собственного окружения, а государство потом выделяет ему один школьный урок и говорит: «А теперь, пожалуйста, традиционные семейные ценности». Ну да, конечно. Очень убедительная конкуренция за детскую голову.