человек вякающий

ЛЕС ЛЕС ГОРОД

В недавнем припадке отлипания от кровати я решил записаться на хайкинг; то есть, прогулку на природе. Маршрут был простой и коллективный, и главное платный. Закидывая себя в микроавтобус с остатком группы, я резко осознал: такой толпой никакой природы не посмотришь, и на автопилоте придется разговаривать, одноразово знакомится, придумывать какие-то небылицы про свою личную и профессиональную жизнь — не то что это кому нужно, но у разнорабочих появляется такая дурная привычка -- и вообще, стоило идти одному, но один я бы никуда и никогда не поехал, тем более за так. Подметилась неудача, нас было тринадцать, равно мужчин и женщин. Я бы не стал собирать группу в тринадцать человек.

После четырех часов шатания по лесу и непрерывного радиошума, остановок на фотографии, унылого скрипа "давайте подождем, мы не торопимся" и "я понесу", я хотел только домой. Осмотрел этих Саш и Владимиров и тут торкнуло; нас, как не считай, двенадцать человек, что меньше тринадцати хотя бы на один. Да и место на трансфере обратно было больше: меня не душил сидящий сбоку дядька, он сидел дальше. Наконец обрадовался; в группе буду искать пропавшего, или пропавшую, потом листовки по городу, фурор. Может быть, нас попросят отследить свои шаги и пройти маршрут назад... Я, все-таки, человек гуманный, и спросил у организатора, не потеряли ли мы кого. «Не потеряли», — уверенно улыбнулся он. Может, я себя два раза посчитал?

Действительно, прошло пару дней, и никакой паники не подняли. Единственное, клочки группы сдружились, пошли в бар... На чтения... Я бы сказал, большая их часть. Хорошо, думаю, что меня не пригласили; я уже их всех забыл, а заучивать заново имена перед встречей, да ещё держаться так, помнить, что кому о себе наговорил, это все лишний стресс. Не то что это кому нужно. Я всё-таки ждал, как столбы покроются неизвестным мне лицом, с этими всегда бесполезными характеристиками, самой симпатичной фотографией, что есть у родственников, хоть потерявшихся я бы искал по картинкам максимально побитым и уродливым, но откапала неделя и месяц, и ничего.

Мне вспомнился мой приятель Егор, с которым мы шабашили маркировщиками. У него было семь классов образования худшей, по его словам, школы Уфы; красный и костяной нос; тупые и ласковые глаза. Я тогда, думаю, мыслил себя сильно выше него, хотя работали вместе на одной линии. Егор был уникумом в том смысле, что тоже считал себя недалеким, предельно честно, но строил на этом фоне гипотезы. Вот, например, одна: он за свою жизнь не видел восемь миллионов человек, как столько может быть на Земле? Я ржал с "миллионов", но объяснял, вот есть же сменщица наша Таня, мы её ни разу не видели, так есть тысячи и тысячи наших сменщиков, и никакой проблемы тут нет. Егор сомневался и ласка вытекала из его глаз. Он клеил, облизывая пальцы, штрих-коды на коробки и задумывался вслух, как подыхающий мотоцикл. «Мутно все равно. Зачем столько людей?...».

Сколько нужно людей для мира? Процентов десять можно и срубить, но Егор прав, число правда пугающее. Когда я засыпаю, я слушаю, как красивые женщины азиатской внешности рассказывают мне факты про вселенную. С самого детства, точнее, с пубертата, у меня чудовищные проблемы со сном; я не могу спать в тишине; я не могу спать под шум, под дождь, под шорохи... Не могу спать с другим человеком в одной кровати и уж точно без животных, спасибо. Мне нужна легкая, бесполезная структура, познавательная, потому что с тринадцати лет мой мозг противится знаниям и предпочитает в какой-то момент все же вырубиться. Всегда удивляло, как я нашел этот жанр в детстве: тогда у роликов было по тысяче просмотров, это не целая отрасль, как ныне. Вот тут мне шептали про тёмную материю, что вселенной нужно столько-то массы, но большую её часть не тронуть и не увидеть. Думаю, так и с людьми: хоть ставь себе отдельную миссию, девяносто девять процентов вращаются в другой черной галактике, и ты их никогда не увидишь, только эффекты гравитации — инфляция, безработица, рост ВВП тех или иных стран.

Что я Егора вспомнил, было случайностью... Он, как и многие, просочился через половицы, и сейчас я его уже никак не найду. Азиатские женщины и порнозвезды, про них, про Егора уверенный проводник тоже хмыкнет, что не потеряли, что я, должно быть, дважды или ноль раз посчитал себя. Остается только сила тяготения.

ТУШЕНКА

Я толстею, и люди рядом со мной толстеют. У меня раньше не было живота, он не находился в моей карте тела — теперь он там, неаккуратный бугор внизу, и мне сложно с ним справляться, думать о его присутствии и уворачиваться от него одеждой и походкой, как если бы у тебя выросла третья рука или хвост. Прохожие набирают вес, я замечаю это. В городе все ходили тихо... слаженный, смазанный механизм... теперь в толпе слышны скрипы коленей и хриплые вдохи, оргия в доме престарелых. Мои друзья, мои приятели, все набрались этой неповоротливости, замедлились. Мир теряет темп. Кладя голову на подушку, я не слышу больше биения своего сердца: должно быть, мой организм работал как хороший барабан, идеальное полое тело, но жир все поломал, жир и сбитая пылью и кожным маслом тонкая настройка. Оно, дай Бог, ещё работает; пускай медленно, пара ударов в минуту. Я не могу спросить у близких, что у них с сердцем, прижаться к грудной клетке и послушать, как любил. Объятия теперь начинаются с чуждого мне живота.

Мне очень сложно работать и двигаться. Моего редкого сердцебиения хватает на меньшую заботу, мумификацию. Я отказываюсь чинить вещи, а они ломаются. Просто беру мусорный пакет и погружаю труп, скажем, стиралки, в мусорный пакет, креплю скотчем лист бумаги: не трогайте, не сделайте хуже. Ночью мне становится страшно, вижу схожий дрянной кошмар, где я убираю комнату своей мертвой дочки. Её книжная полка трескается и книги валятся на пол, пробуждая меня ото сна внутри сна, и я в панике кусаю ногти — если я поставлю новую полку, это же значит, что я не спас, не сохранил память? Если я оставлю как есть, это же совсем не то, как было? В комнате обвисает потолок... Я проливаю кофе на её рисунки... Просыпаюсь в явь, окончательно. Вчера мне пришлось поработать: сводить туристов на заброшенный цементный завод. Они пили там сладкий детский алкоголь и целовались. В углу заброшенного цеха, закрыв ладонями глаза, калачиком сидел огромный пенсионер, титан, пять метров или выше, с впавшими ребрами и рахитными ногами. Я спросил туристов, не кажется ли им это странным или удивительным. Они отвлеклись от своих глоток и сиплым хором ответили, что такое нормально, и кто-то уже нанес его на карту или описал, да и в Москве их много по подвалам. Через выбитые окна шепнуло ветром: последний черный мусорный пакет содрало со старика, и он остался совсем голым.

Мне предстоит два переезда, не знаю, как я это выдержу. У меня дома стало невозможно держать продукты... Овощи гниют моментально, за день, хлеб покрывается бордово-сизой коркой, на мясе выступают белые волдыри насекомых. Я перешел на консервы, но и это дело дрянное: что-то проникает вовнутрь банок, и внутри растут сады, всегда книзу банки, так, что немного радуешься перед открытием, зачерпываешь ложку тушенки... я люблю есть её холодной... зачерпываешь ложку, и белые волосы мицелия тянутся за куском, как сыр на пицце. Хозяин говорит, что это особая плесень, и она живет тут очень давно, и он и его дядя смогли её побороть, что нужно делать специальные операции каждый день, а я лодырь, и теперь квартира бесполезна, потому что в ней нельзя больше есть. Он молчал про это раньше, тварь. Мой бизнес тоже переезжает. Наш сосед... древний, сидевший, беззубый армянин, он уверен, что мы варим наркотики в подвале, и каждый вечер вызывает шесть или семь таких же беззубых древних шлюх, скрюченных, изуродованных болезнями и дурно пахнущих старушек-проституток, да, и они воют у нашего входа, сморкаясь и плача, чтоб разгонять клиентуру. Я пытался перекупить их, но они не понимают меня, или отказываются брать деньги, как какая-то верная свита, воинство беззубого соседа. Но нет никаких квартир, помещений, гостиниц; все трындят, что готовы арендовать только предоплатой; они, будто само собой разумеется, смеются надо мной, когда я хочу снять на год... даже на два... Как один, мне, словно нерадивому школьнику, а не лысеющему толстяку, объясняют, что меньше тридцати лет их не устроит. Спячка, говорят они.

ПОСТМОРТЕМ

В самом центре Еревана есть зеленое окно, на первом этаже, панорамное: подоконник заставлен горшками с фикусами, монстериями, паутиной хлорофитумов, и с моего низкого роста кажется, что джунгли покрывают комнату за окном все плотнее и чаще, так, что с потолка, должно быть, висят лианы, и вместо скрипа и жужжания кондиционера вся квартира наполнена звуком тропических насекомых, цветя малахитовым удушьем. Это богемная, дорогая улица, и раньше я редко ходил там, а когда ходил, ходил по-московски, в темпе; сейчас же, уже как год, выкинутый на обочину скуки, я начал гулять медленно, аккуратно, вращая головой. В окне жила женщина. У неё были сгорбленные плечи, тело, пытающееся себя обнять, молочные и ветхие зрачки, и белая солома на голове, собранная в пучок, только я не видел пучка, так как женщина была выше меня (смотрела на меня сверху вниз, не думаю, что она была выше меня по росту), и всегда провожала меня глазами.

Я очень долго живу в этой стране и потерял почти все былые привычки, но что-то осталось вшито: если на тебя смотрят, надо сказать то или иное, или подать невербальный сигнал, как делают мартышки или два хищника в лесу. Поэтому я часто говорил с женщиной, ведь она смотрела на меня, как и на остальных прохожих. Она глядела из окна, пока шел световой день, иногда чуть в отдалении, не высовывая головы, сливаясь с зеленой массой, старая пантера в листве... чаще же она, скрючившись, локтями лежала на оконной раме, держа позу, и мне всегда казалось, что эта поза некой странной азиатской пытки, потому что для её возраста принимать такое положение, много часов подряд, явно было больно. Хотя старые люди часто выглядят так, словно их заставили принять унизительную стойку, и забыли сказать, что можно прекратить.

У неё был слабый, свистящий голос. Сначала я спросил её, как погода. Она ничего не сказала про погоду и сразу ответила: меня зовут Ани, но чаще меня называют Зеленой Женщиной. Зеленая Женщина Еревана, да, потому что я очень люблю всякие растения! У меня дома почти целый ботанический сад. Спроси любого на улице, да и в городе, кто даст лучший совет — как спасти цветок от гнили, где взять хорошие саженцы, которые переживут солнце — они отправят тебя к Ани, Зеленой Женщине. Мы часто говорили потом, ведь она всегда была в окне, но собеседник из Ани был посредственный, и иногда мне казалось, что она не так уж любит всю эту зелень; я спрашивал у неё, есть ли польза для здоровья от этого комнатного леса, с чего начать, но она ничего дельного не говорила, и хватало её всегда на пару фраз, а потом она отдалялась, улыбаясь, выпрямляя спину и затекшие руки, как старый ржавый механизм, потому что у неё свистел чайник, или её кто-то позвал, хотя я никогда не слышал ни свиста, ни крика.

А потом она умерла. Узнал я об этом странно. У нас в городе недавно умерла крайне толстая, мерзкая собака, и весь город об этом писал, был мемориал. Мне всегда думалось, что стоит Зеленой Женщине умереть... ну, это будет популярной темой для легкой грусти, начала разговора, и в интернете это станет главной не-новостью дня, смерть как рождение панды в зоопарке. Только вот даже во время её, судя по всему, очень долгой жизни, мои приятели ничего не знали о Зеленой Женщине, и удивлялись, о ком я говорю. Мне казалось, что это такой эмигрантский пузырь, и армяне уж точно слышали о человеке, как о камне смешной формы или упомянутой собаке. Но нет. Странность была в том, что во время очередной прогулки я подметил грузовик, в который несли эти бесконечные фикусы и орхидеи, вместе с бурыми, бесформенными креслами; пухлый и крохотный телевизор; уже внутри лежал шкаф-купе с мутными стеклами, и много коробок, верно, с сервизом. Я спросил у грузчиков, а что, Зеленая Женщина, что случилось?

— Какая зелёная женщина? Кто, Ани? Я её племянник. Она умерла от пневмонии. А на улице сорок градусов. Страшная глупость.

Ани увлеклась, как оказалось, всей этой зеленью совсем недавно, три года назад. Он ничего не знал про "Зелёную женщину"; да, старушка занималась цветами и домашними растениями, не более того. На улице плакали кондиционеры, опорожняясь во время фреонного цикла. Мне стало чудовищно грустно. Конечно, она не могла говорить только со мной... Как охотник, собирая лица... Она точно убеждала всех: я, Ани, та самая известная Зеленая Женщина, спросите у любого. Такая маленькая последняя мечта; просто два слова, просто картинка. Наверху звенело черное окно.

киты

на рекламных транспарантах веревочными мостами
рукопожимая наивную лепнину оживших бульваров
на сосках грудей бронированых автозагаром лимиты
топлесс улыбок их в желтой раскаленной евросети
мой детский глаз видел везде маленькие звездочки
замурованные точки газетной загадки вокзальных киосков
нужен только карандаш и соединить линии
в схему новорожденного нового лучшего мира
мои родители спасали китов в двадцатом веке
неблагодарные твари улетели на венеру

лучшие клинеры суицидники говорит подвыпивший вадим
у тебя только этот день свободен, а у них все грядущие
мои родители спасали китов в двадцатом веке
это была задача со звездочкой для нации отличников
будущее прорезалось через асфальт другое и сложное
отмудохали его ногами и подтерлись рисунками школьников
младенцы в парках сверлят глазами через светлые лица
родителей лежа в коляске за лицами родителей
заплеванное небо в котором нет звезд а киты давно улетели
истошный плач в каждом муниципальном округе —
так кричат, проснувшись после ампутации

бабушка отказалась учиться чатгпт говорит подвыпивший вадим
если осталась пара лет, то это неэффективная инвестиция
если осталась целая жизнь то это крохи чтобы спасать китов
прорезать небо ножичком и вылупиться из гниющей скорлупы
космическая кукушка ангел должно быть отложила нас в гнезде
не заметив, что птицы сделаны из фаянса на камине подполковника фсб
зато вокруг так много секса влаги ликвидности и потоков
убирая сьемную хату перед выездом с десятого этажа арендатор
все равно понижает энтропию так что успокойтесь
на обратной стороне карандаша сгрызен ластик
бабушка устала
киты улетели

ПОБЕГ

Город плодоносил и стух, уже как недели две, и черные плоды на ветках забродили, все пахло мёдом, тяжестью, усталым солнцем. Тут, как и в прошлом, на широких улицах крошилась советская архитектура: пятиэтажки, смотровые площадки с ржавыми лестницами, стелы, герои неизвестного труда. Такие мелкие городки разрушаются и ветшают, как кажется, раньше естественного течения времени; пятилетка за три года; думаю, если законсервировать их и убрать отсюда и так редкий люд, убрать глаза и ожидания, бетон и кирпич проживут дольше. Я махнул перевозчику рукой и взял две сиськи пива по дороге в убежище. Магазин закрывается в восемь, приметил я, и запомнил; это важная информация, главная информация на следующие пару месяцев. Бомбилам нельзя давать прямой адрес убежища, говорил Боря, а потом удалил сообщение.

Тут в совке было какое-то административное помещение... Чертополох и осока пожрали заднюю стену периметра, а на дворе раскиданы выцветшие игрушки: пластиковый набор садовника, утка, и сдутый футбольный мяч. На территории Бори не было и я не смог ему позвонить. Меня встретил другой мужик, очень похожий, короткий и плечистый: Андрей, представился он. Товарищ по несчастью. Без Бори меня не выходило заселить, по протоколу, поэтому мы пошли пить к нему в комнату водку.

Тут, видимо, был не пансионат, а институт или особый объект; в коридорах густо висел запах содранного линолеума и едкой смеси для дезинфекции, и внутри, везде, не было ни мух, ни комаров, никаких насекомых, хотя думалось, конечно, по такой жаре, что они точно тут, чему поддакивали лампы из галогена, моргающие жужжащим шумом. Вообще-то, Андрей не должен был со мной говорить, да и я с ним, как бы Боря не продвигал правила; а если и говорить, то о погоде или бабах, или мужиках, да хоть о власти, но не про детали наших ситуаций. Шпиономания, выдохнул Андрей.

Помимо Андрея в убежище живут, хотя уже все спят, как он сказал: Шеля, сокращенное от Рахиль, Дима Арбузов, и Виктор, и он бы сделал встречу новичка, но они, опять же, все спят. В восемь часов... Нам нельзя работать, конечно, так что аномалии режима простительны. Говорят, люди с разных планет около разных звезд, и если бы не капитализм, все бы вращались на своих особых орбитах. Окно у Андрея было из дерева, а стекляшки внутри дрожала и брыкалась, и каждый поток ветра снаружи отчеканивал ураган, хотя снаружи, понятно, было весьма жарко и весьма тихо. Боря говорил, что нежелательно открывать окна. Я выпил водки... Выпил с Андреем... Мы молчали, у него было картавое, туповатое лицо, но не так, что он родился таким, а будто его поваляли и потянули, как тесто, что-то изменив в составе чистой грубой силой. Мимо двери прошелестела тень. Я решил рассказать ему, все таки, от чего его бегу и почему здесь. Он ответил взаимностью.

Андрей родом из Вологды. Его очень любила мама и папа, в целом, тоже любил, и рос он весьма неплохо, в тепле и покое, хотя были сложности. Уже с шести лет он заприметил за собой некоторый извод клептомании, подарочной. Он ходил в Копейку с одноклассницами и загребал своими пухлыми младенческими руками развесного желе и сыпал им в портфели. Вручал друзьям украденные велосипеды. Себе ничего никогда не брал, конечно... Когда он вырос и закончил техникум, поблажки закончились, и работу было сложно удержать; да и город, по словам, потерял что-то, за него не ручались, что не со зла, просто выгоняли. Там и родители умерли — матери было сорок с копейками, когда она его родила... Отец был сильно старше... Андрей скитался по работам, где его привычек не знают, пока не нашел той, что его и выслала из страны.

Бригадир искал мужиков на кладбищенский труд. Дело было простое: выкапывать тела, положить в пакет, кинуть в грузовик. Андрей думал, говорит, что это просто черная ритуальная схема была: освободить место на кладбище под новые. Хотя места была много и ещё хоть треть города можно было хоронить без новых территорий. Он очень удивился, когда вопреки ожиданиям, в первую смену его выкинули там днем — и охрана даже не моргнула глазом — он ждал темной работы в ночи, а тут разительно и страшно было под солнцем копать заросшие участки, топча магнолии, и словно прохожим было не до того вообще, словно он трубы латает или стоки, и лучше вообще не смотреть, а то прыснет говном. Операция не была черной, в общем. Андрей быстро сообразил, что лучше быть ближе к телу, чем на среднем расстоянии. Держать нос около трупа. Запах гнили такой сильный в пол-метра, что он исчезает, остаются странные ноты дорогих духов, пахнет китом или диким, благородным животным.

Андрей копал и таскал в грузовик. Ему сказали, что дальше в крематорий, но ему нельзя, потому что мумиё он сворует и это опасно для экологии. Вообще, странно было, говорит он, почти сразу, что тела вроде и бальзамированные, но все равно — чуть жидкие, и чем старше труп, тем полнее он был, словно плоть гнилью снова нанизывалась на скелет... Сирень и киты, пот, хренак-с по дереву ломиком снова и снова, в желтом жилете, под солнцем, днем, как переросток-пчела, с хоботком-ломиком, жалом-ломиком... Вот не выдержал, спросил. А что мы тут делаем, бригадир?

Бригадир мялся, говорит Андрей, долго не рассказывал, давал намеки. Но Андрей хорошо работал, а интерес рос. В итоге тот однажды сдался, и в кафе около кладбища признался, что это не частная инициатива, а вообще госзаказ. Говорит, Андрей, ты вот не видел, что на кладбище все вянет и тухнет, да и вообще в городе, в России? Понимаешь, что-то не так с нами... Помнишь, ты на свою матушку наткнулся? Год назад хоронил, говоришь, а она не сгнила в пыль, а разрослась, помнишь её руки, когда ты её в мешок пеленал, в пару метров длиной, и сколько гнили и мускуса? Русские люди растут в земле и источают что-то. Трава вянет, коровы дают молоко с комками, жить невозможно, отрава. Мы, должно быть, не должны в землю вообще ложиться, земля нас не любит. Поэтому мы, Андрей, тихо всех вскапываем и сжигаем. А потом развеиваем пепел над Штатами и Украиной.

За бригадиром, видимо, пришли, и команда разбежалась, зная, что и до них доберутся. Андрей быстро сообразил, что с такими секретами лучше быть подальше от родины. Водка закончилась, я упал на второй диван у Андрея, как потная свастика. Месяц тут, Боря, надеюсь, завтра ответит. Может, два месяца тут, или неделя. Может, неделя, может, три дня, может год. Может год, может завтра бежать, бежать, может, тут закончу, тут, где на кладбище другие кресты, где жара, где воздух пьяный и слабый, в этой гнили, может расползусь здесь, может пару лет, может жена, кто-то другой, другие, другое лицо, загар желтый, коричневый, рана на пол-лица, тут, тут они не достанут меня ещё год, ещё день, ещё момент, момент, сон.

ШВЫ

Почему соломинка ломает спину верблюда? Мой школьный учитель алгебры, Леонид Алексеевич, наглядно объяснял; мелочей в жизни явно более, чем крупных неприятностей, настолько, что если разложить трудности в случайном порядке, пересечет черту — чисто вероятностно — не трагедия, а неурядица. Сидеть в приемочной психолога час не страшно, страшно то, что Анжелика решила опоздать в первый раз ровно сегодня. В целом, я люблю очереди; уборная и очередь, где ещё можно найти такой покой, чтоб он когда-то кончился.

Анжелика пришла и даже не извинилась, отмахнулась; вылетело из головы. Я угрюмо упал в шезлонг. В углу были навалены детские игрушки, пластилин и кубики: масляные отпечатки пальцев криминально светились в косых столбах света. Психологиня меня выслушала и начала чесать свои редкие волосы, что-то вспоминая. «Дм-... Даниил, я не совсем могу с этим помочь... с такими кейсами... Я напишу вам направление к специалисту. Главное, не прибегайте к самолечению, тут нужно весьма точно подобрать терапию», — прошелестела она.

Я давно начал подмечать, что мир удаляется от меня, и относился к этому спокойно. Возраст. Матушка предупреждала меня, что ближе к средним годам количество переходит в качество, и блюдце всей социальной широты на лысеющей голове не сбалансируешь. Стыдно признаваться, но я всегда даже гордился этой свой чертой: безболезненностью и бесшовностью. Тихие и аккуратные расставания, целые пласты жизни, оставленные позади без скандалов и "осадочек остался" — меня поражало, что люди продолжают общаться с бывшими коллегами, соседями по общежитиям, ведут толстые журналы дебита и кредита. Развитие... болезни скрыл от меня набор факторов. Моё общее отсутствие настойчивости, конечно. Лера ушла в двадцать первом году настолько тихо, что мне было элементарно мерзко её докучать. Вова, следующий, по моим подозрениям мне изменял; тут я решил сохранить гордость и забыл, хотя он, в любом состоянии твари, всегда отвечал хотя бы на звонки. Потом началась война и большая часть знакомых уехала. Было бы странно писать, мол, куда вы делись. Я остался в разреженном воздухе.

За следующие пару лет я понял, о чем говорят, когда говорят о "хрустале шизофрении". Человек может быть разбит окончательно, но находиться в покое; все его кусочки образуют всю ту же форму, пока какой-нибудь идиот не начнет тыкать вазу. Так я и жил. Мне стабильно платили на комфортной удаленной работе, я, как и раньше, проводил пятничный вечер в любимом баре, раз в месяц ходил на ролевые сходки, два раза в месяц — в театр. Отдалился от оставшихся со мной знакомых; они все, как один, стали грустными и пыльными либералами, ждущими то ли ядерного пламени, то ли ещё более сомнительного Спасителя. Собирать паззл я начал медленно. Оказывается, коллегу уволили за то, что он отказался возвращаться в офис; я прочитал это в его соцсети, где был почему-то отфренжен; меня никто не предупреждал и угроз не было. Арендатор три месяца подряд забывал забирать деньги, хотя я знал, как он подвержен лудомании. Мне пришлось два раза восстанавливать аккаунт на Госуслугах. Мой чертов психолог постоянно путала мое имя.

Кабинет Моисея Викторовича выглядел, как приодетая пыточная. Я пошутил на ресепшоне, что в Капотне из медицинских учреждений стоит строить только морги, но усталая дама даже не посмотрела на меня.
— Оно самое. Вы, молодой человек... вы уже в третьей стадии, — Моисей Викторович глубоко вдыхал пыльный воздух своим странным, похожим на крендель носом. — Если добрались до Госуслуг, это уже все, это бюрократия, это последний рубеж. Вы, должно быть, часто пренебрегали дезодорантом, туалетной водой, ммм?
— Моисей Викторович, простите, я ничего... ничегошеньки... не понимаю. Дезодорантом? Я почти не потею.
Синдром Тейта-Капински характеризуется активным и непроизвольным идеоматическим камуфляжем. Тело больного начинает выделять феромоны -- послушайте только, феромоны, вокзальные байки из нулевых, школа совращения! -- сигнализирующие популяции, что больного нужно игнорировать, точнее, отдаляться от него. Основная гипотеза: авторегуляция распределения ресурсов. Больное животное отдаляется от стаи.
— Моисей Викторович, а как это лечить? Что мне делать?
— Это терминальное. К сожалению, дальше, ммм-х, что-то вроде автоиммунной реакции. Ваши конечности и органы тоже обладают ольфакторными рецепторами, ваш анус, пенис. Не носом единым. Соответственно, они тоже в какой-то момент начнут отдаляться от, собственно, остатка тела. Конечно, гипотетически. Науке пока не удалось... Х-ммм... Поймать пациента с Тейта-Капински на последних стадиях. Лучше идите в фонд.

Фонд Памяти Памяти Тейта и Капински не принимал онлайн-заявки по понятным причинам; на любую корреспонденцию мне перестали отвечать уже с неделю назад. Должно быть, болезнь развивалась все быстрее. Здание меня потрясло. Я его, конечно, замечал, но никогда бы в жизни не подумал, что этот изумруд на Остоженке принадлежит какому-то фонду. Вы точно видели его: гаргульи и кариатиды, зубастый красный кирпич, обустроенный открытый дворик с газебо и детской площадкой, где я когда-то, сто лет назад, тихо пил. Внутри — офис-пространство, шибкое, обставленное. Меня направили в кабинет Леониды Алексеевны.
— Мужчина, мы можем взять вас только на позицию волонтёра.
— Так я больной. Мне помощь нужна.
— Дорогу осилит идущий, а, спасение утопающих... Дело самих утопающих. У нас ноль волонтёров. Что мы могли бы для вас сделать?
— Конечно, у вас ноль волонтёров! Вы набираете волонтёрами больных! Вы их теряете!
— Я не очень понимаю смысла орать на человека, который пытается вам помочь.

Тучная женщина вежливо попросила меня покинуть фонд. Я огрызнулся, но, конечно, пошел. Я всегда уходил безболезненно и бесшовно. Между кабинетами, плотно и грозно, стояли стеллажи с папками дел, целый океан выцветшей и хрупкой бумаги. Я вышел на улицу и увидел много, чудовищно много людей.

НОВЫЙ РАССВЕТ

Спроси меня двадцать лет назад, я бы сказала — собаки; ну и, наверное, кошки. Это было весьма наивное предположение, и одомашненная животинка озверела буквально через полгода. Тысячелетия ушли у нас не на доверие, а на развитие эмпатии, вот и научились видеть голод в людских глазах. Зато голуби! Голуби как кидались на крошки, так и кидаются.

Сегодня было особо доброе утро. Благая мать всегда рада видеть меня, но она, должно быть, не отринула все человеческое, и с целым мешком пернатых её радость помножится. Починенный велосипед несёт меня через дворы в соседний спальник. Куда-то делись индусы; мне они сложностей не создавали, но... Так спокойнее. На покореженной детской площадке свистит старик Фёдор и попивает свою брагу. Весь мир потягивается и дрожит, далеко зевает старый метал. Благая мать часто говорит, что жизнь станет лучше и станет такой, что отсюда и не представить: сейчас я охотно верю.

Я заезжаю в гаражи и ловлю её посередине проповеди; она отчитывает паству за злорадство, за радость чужому горю, за то, как они ликовали последним событиям в Японии. Лёша уехал в Японию, когда все было терпимо, и я, скажу честно, немного желала ему тягот. Не таких, конечно. Мать видит меня спиной и раскрывает свой светлый рот и с счастьем в зубах принимает дар птицы. Тихо и с заговором она протягивает мне два чистых, блестящих диска. Я обнимаю её и благодарю. Вечер обещает не уступить утру.

Когда звезды проступают на черном небе надутыми прыщами, и развешенные простыни и бельё набухают холодным ночным ветром, изнанка моих глаз покрывается доброй дремой о нашем будущем — точно грядущем и неисправимо близким — будущем офисных пространств, холодных и повторяемых расстояний, трехцветных камней, просыпающихся в темных коврах, машинах, кофемашинах, аппаратах, процедурах; будущем хрупкого, точного, как усталый отец, нервного необъятного мира.

САМЫЙ ВОСТРЕБОВАННЫЙ

— Смотри. Видишь плашку? Теперь я самый первый на платформе, с двойным отрывом. Ты подумай о числах. Это семь миллионов женщин из одиннадцати, процентов шестьдесят. При этом сижу тут с тобой и ем шашлыки и уже три года без бабы. Не нравлюсь я им.
— Вась, ну не понимаю я, как это твоя хрень работает...

Вася устроился работать текстовой моделью чуть до того, как это превратилось в очередную пирамиду, и уцепился зубами за доход. Сейчас, да, это очередной лотерейный билет, где хоть какие барыши получает только пара счастливчиков, а остальные портят себе деловую репутацию; хотя текст не стареет, и стигма голой прозы будет послабее голого тела. Вася даже пролицензирован; вы можете, например, перекупить его языковой комплект и прикрутить к статному аниме-мужчине. На мой вкус, он неплох как есть, и при тусклом свете мангала я вполне мог бы представить его себе на обложке романа для дам бальзаковского возраста.

На личном фронте, даже с приятной, легко лохматой внешностью, более чем пузатым кошельком, и, что главное, с языковым корпусом, сразившим какие-то абсурдные объемы обожателей, у Васи все как было плохо, так и осталось. Он пеняет это на то, что его модель ответит тебе и в пять утра, а он все-таки человек; хотя на любой адекватной площадке виртуал тоже будет тебя целенаправленно игнорировать... Мистика, говорит Вася, мистика.

Тайна легко разрешилась, когда через два месяца я помогал ему с адвокатом и решил все-таки погуглить, что такое статья 245 УК РФ.

***

тарханкут. на пляже черного моря
бабка толкает камни водами огранённые
доставленные с китайской шлифовальной мануфактуры

в конце процесса:
деревня-девчушка ответственно проходится наждачкой
её пальцы ласковы волнами. семьсот юаней за смену

СЛУЖБЫ

Кирилл нежился на солнышке в шезлонге. Шезлонг был выцветший, полоса ткани бурого цвета, потому что Юля забыла убрать его внутрь дачи, когда пошел дождь: он подгнил, но это не страшно. В лесополосе железной дороги, там, мурлыкали птицы. Кирилл пытался прикинуть, открыт ли ещё сельмаг и стоит ли того сгонять за пивом; "того" — это триста рублей и полчаса. Когда вернусь, думал Кирилл, солнышко начнет унывать и весь смысл пива потеряется. С другой стороны, подметил Кирилл, ему и сейчас не горячо, не холодно, буквально. Это было удивительно, хотя не так удивительно, как мерзкий карлик в углу участка.

— Бля, ты что такое? Че ты тут делаешь, а?
— Молодой человек, — с дежурной усталостью прохаркало существо, — Я тут по заданию. Отключаем температуру.

В лапе у горбатого гнома пищал какой-то датчик, а сам он был облачен в порванную рабочую жилетку. Две желтые мохнатые полосы ловили лучи солнца. Второй своей конечностью, датчиком не занятой, карлик скреб воздух — не гладил, скреб, словно доставал черную грязь из под ногтей — и на Кирилла он тоже смотрел как на грязь. «Вот сейчас холодок должен по спине пойти», подумал Кирилл, но никакого холодка не было.

— Тварь, пошла отсюда! Я ментов зову! Юля, у нас тварь на участке!
— Кирилл, успокойся, они температуру отключают, — услышалось с веранды, — Не ори на службы, пожалуйста.
— У нас есть все разрешения, да. Не орите, молодой человек. Мы просто отключаем температуру. Вы вообще не первый и не последний. А через месяц отключим почти все восприятие. Ну, через два, такими темпами. С орунами. Оставим вкус, пока вас будут передавать, понимать, что с вами делать.

Солнце отказывалось уходить за горизонт, хотя с чего бы ему? Полчаса хватило бы с запасом. Кирилл очень напрягся и даже встал с шезлонга, хотя говорить с карликом ему резко расхотелось.

— А вы тут всем владеете, да... Температурой, материей всякой... Карлики... Все это тут симуляция, выходит.
— Мы ничем не владеем. Мы службы. Какая симуляция? Если бы это была, хм, программа, то нам не надо было бы выезжать на места. К неадекватам. Не мешайте работать, пожалуйста.

Кирилл вздохнул и пошел за пивом.

ЗАСОС

Я человек от политики далёкий, так как недалёкий. Мне в целом сложно размышлять о том, что предпочтительней: оскоплять каждого третьего мальчика, льготные ипотеки айтишникам, организовывать заповедные зоны с борщевиком, или нацизм — честное слово, на горизонте десятка лет у меня ноль понятия, к чему это приведет, а где нет предсказаний, нет и выбора. Не подумайте только, что я при этом вовсе аполитичен, или держусь позиции, мол, все чиновники и цари одинаково плохи.

Моя логика очень простая... Человек мыслит о себе часто как о таком непроницаемом субъекте, отдельным от природы и окружения, с железной хваткой на самости. По мне мы все дырявые, губочки такие, и сливаемся с средой просто за счет диффузии. Жарко на улице постоянно? Становишься южным парнем. Каждый третий мальчик оскоплён? Ну, долго в ощущении горящей несправедливости не проживешь, рано или поздно сформулируешь, что это, в целом, для чего-то надо и кому-то полезно. Может, и тебе.

Тогда фундаментальный вопрос политики, кто кого, для меня сведен к простому — где ты дольше всего можешь держаться на плаву, сохранять своё. Только не подумайте, что я против идеологий; идеологии это обычно замечательно, они себя анонсируют и впитываются более контролируемо. Я против жары. Против таких условий, где барьер между внутренним и внешним выполняет скорее декоративную функцию, где сама среда так сконструирована, что впитывает в себя людей моментально и одинаково. Мне кажется, что это онтологическое зло... В том смысле, что не привязано к времени, месту, конкретным фамилиям, жестам рук, технологии. Зоны высокой энтропии, тепловая смерть себя. Вот мой либерализм, или нацизм, или как это там называется.

СТО ЛЕТ

— Расскажите, а в чем секрет вашего долголетия?
Старик смотрит в камеру, не на меня. У него белесые глаза, порванная паутина волос, слабый голос.
— Людей я кушаю. Плоть.
Вежливо смеюсь. Юрий не смеется.
— Это же правда, молодой человек. Раз в месяц или в два. Мне соседи ломоть приносят, нога-рука, что найдется. Мы всегда так жили, пока Советский Союз не пришел... У них претензии были.
— То есть... Должно быть, у вас вся семья долгожители, — я неуверенно поддерживаю тему, и тут будто понимаю, что это за запах сидит в комнатушке, — ваш отец, мать тоже...?
— Да нет же. Отец был коммунистом, с билетом, и людей не ел. А мать подъедала иногда. Но спилась.

Ширяево небольшое, но местные власти о нем явно заботятся. Входы в поликлинику, школу, даже краеведческий музей с пандусами. Население очень молодое; ну, не по меркам Москвы, но не такое ожидаешь, полно вполне свежих тридцатилетних, сорокалетних. Круглая женщина с коляской грубо интересуется у меня, что тут забыл журналист; я просто шел мимо и род деятельности не анонсировал. Про Юрия она знает мало: лучше бы поснимали, что у нас пятый год церковь восстановить не могут.

Церковь удивительным образом противится реставрации и как назло тонет в грунте. Скучающий охранник поясняет:
— Проворовались. Когда первый раз в срок не закончили, появился ангел... как его там по имени... ангел, в общем, сказал: пока награбленное не положите в землю, земля все сама возьмет. Подонки...
— Чиновники или кто?
— Воры всякие, — уклончиво. — Но они положили, да, в золото разменяли и закопали. Не помогло.
— Почему не помогло?
— Кто ж его знает... Недоложили... Ангел забыл или с ним что сделали нехорошее... Твари.

ОБЗЫВАТЕЛЬСТВА

Этой зимой я помаленьку учил армянский язык, но в итоге ничего так и не выучил —- столкнулся с конфузом. Большинство начинаний и предприятий у меня так и заканчиваются, не провалом, а вот так... Общался с женщиной, зашел к ней в комнату без стука, она ногти на своих ногах грызет ртом и зубами, ну и как тут дальше... Понимаете. Вот, собственно, радуюсь я алфавиту, могу теперь читать вывески разные, тут рыбу продают, тут мясо, тут свадебный салон, какие-то маленькие награды за пожеванный гранит науки. Только вот одно меня напрягало: по всему моему району на деревьях наклеены маленькие таблички, а где-то и на камнях. Сколько я не вчитывался, не оглашал, на слова это похоже не было. Переводчик тоже ничего не понимал. Думал, конечно, что рукописный текст, курсив, я криво воспринимаю и меняю буквы местами, или в этом духе нечто.

Ну, язык дело иммерсионное, я спросил соседа-армянина, а что тут написано? Сосед пожилой мужчина, занимается машинами, много курит, носит одежду не по размеру. Вроде Левон. Вроде Левон смеется и отвечает — ах, так это на нашей улице живет тётушка Астхик, она таблички клеит. То есть не ответил, на самом деле. А написано-то что? Да она названия дает деревьям, камням разным, иногда животным, погоде. Не имена, а... он подумал... виды. Так это же ясень. А вот и не ясень, утверждает Левон, и вот то не гранит, ну, как по мне ясень, но Астхик говорит, что это все неправда и вещи вне классификации... Она сумасшедшая, ахпер, видишь ли.

Знакомый мой дендролог Дима встал на сторону нейтралитета. Он живет в Берлине и занимается написанием пропоусалов под гранты под озеленение под поддержание био-диверсити на кампусах. Дима посмотрел на мои фотографии и сказал так, что вульгарно говоря, да, это ясень, и женщина вестимо сумасшедшая действительно, потому что нельзя просто так признавать себя принцессой таксономий и случайно давать названия вещам. Это долгий, болезненный процесс, требующий вовлечения в академическую среду, подключения к институциональной логике, и вообще называть вещи можно, если от этого есть хоть какая-то польза.

С другой стороны... это вряд ли на самом деле ясень, пояснил Дима. Армения страна небольшая, при прочих равных, и её биосфера после распада СССР задокументирована максимально кургузо. С США, в целом, все тоже плохо, но это уже не из-за удаленности от академии, а от близости. Номенклатурой подобной занимаются разве что пре-докторальные студенты, да и то по старой памяти, а в целом смысла вешать таблички уже особо нет. Дима эксперт по флоре, и флора на девяносто девять и девять процентов ведет себя примерно одинаково и одинаково полезна — но это ещё флора — геологи перестали заниматься документацией реальности ещё когда... По животным не может сказать... Есть другие приоритеты.

Почему я не выучил армянский? Так выясняется, что ничего не названо, мы ходим по бессловесной и размытой земле, вообще не знаем, что вокруг нас и зачем. На высоком уровне все просто: это либерализм, а это коннектома, а это микроагрессия, а это меметическая угроза, в руках у меня смартфон с процессором, а в других руках у меня бургер Бургер Кинг Двойной Пармеджиано с Острым Соусом Эксклюзивная Коллекция. Только прислони глаза к грунту и все ломается, не слов, не связей, мы забыли и забили. Стали вы бы учить язык слабослышащих, если бы на нем можно было бы выразить только — "я не эмоциональном ресурсе" и "Бургер Кинг Двойной Пармеджиано с Острым Соусом Эксклюзивная Коллекция"? Так что никакого армянского. Пожалуй, и русский стоит забыть.

***

охотники выходят на охоту,
а мне уже совсем невмоготу -
булимиком просплюсь до нервной рвоты,
задраю шторы, спрячусь, не пойду.

где тетива бренчит от храброй ласки,
где смерти гул и близкий томный хрип
шаманы-мифотворцы куют сказку -
не вторю; дома, болен и осип.

их не было уже столетий десять
обратный путь гадюкою курчав
убой прогнил, улов покинул сети
и я, пересидев и промолчав.

СКРЫТЫЕ ГОРОДА

Я познакомилась с Даней в Ереване в разгар зимы. У нас были непродолжительные и разочаровывающие отношения: такое случается, когда вы встречаете мужчину в баре. Он очень любил рюмочную «Дружба», а больше него только свои маленькие джихады, крестовые походы без направления и цели. Ходил кругами и дулся, спорил с фантомами, вибрировал паровым котлом и наконец исходил на какую-то обезьянью речь — ужимки, хлопки и обиженный рык. Войны он вел против: эпидемии неотении, психотерапевтов, искренней культуры потребления, любителей чая и кофе, русских либералов, русских антисемитов, и воров скрытых городов. Там были сотни других тем, которые плавились друг в друга, но конкретное впечатление оставили, наверное, только скрытые города. Честно, маниакальная борьба с мельницами была меньшим из его изъянов; этот человек мало мылся, подбирал копейки из под автоматов с кофе, и обладал чувственностью выброшенного на помойку дивана. Скрытые города мне все-таки откликнулись.

Он свалил, вроде бы, в Краснодар на гусиную ферму, а я вернулась к родителям, в Москву. Скрытые города, в его понимании, это вырванные куски нашей памяти, прожеванные так, что от них уже не осталось первоисточника. Посмотреть на них заново можно только в приступе ностальгии, да и то смутно, просто узнать, что там нечто было, а не его форму или вкус. Я села на автобус от Шереметьево, ранним, ещё белым утром, на том гребне недосыпа, когда свет становится сладким, а мысль танцует — смотрела из окна — и меня гладило солнце, второй рукой ласкало промзоны, и у этого действительно были черты воспоминания, но без основы, без источника. Скрытый город, слепое пятно на карте.

Когда мы пошли смотреть на первую апрельскую рыбу на Нищенке, Вика, подруга, вяло тыкала ихтиандров-самоубийц палочкой и так же вяло соглашалась со мной — бывают, да, скрытые города, тайные улицы... Но, Саша, это либо метафора, либо бред. Ведь как ты рассказываешь: в наши светлые моменты, в детстве, обычно, когда на это хватает воли, мы сами прячем время в котомку, сами даем клятву никогда не смотреть на него заново, на этот ковчег, на эту золотую чешую, и только отголосками и отражениями иногда пробиваем броню обета, чуем запах или цвет, заглядываем за ширму. Тут она берет, сжимает карпа. На деле же, нет у нас такой силы и возможности, хоть в юности, хоть сейчас. А Даня этот, когда говорит, что может быть это и не наше решение было, а кто-то науськал, кто-то убирает время в котомку за нас, это уже вообще демонология и мания преследования. Кто, блин, Путин? Кусает рыбу.

А я смотрела на зубастую воду и думала, что оба они ничего не поняли, от скепсиса и от желчи. Это подарки. Скрытые города, крест на карте. Они не отняты, они сохранены. Фантомные годы, в которые можно вернуться, всегда можно вернуться, когда солнце падает под правильным углом и на языке щелкает авантюра. Нас останавливает лишь страх и безразличие: угрюмое недоверие к времени и пространству. Укромный маршрут для нас всех, на черный день, бережливо подготовленный заботливыми руками ребенка. Целые годы и квадратные километры, сладкие и беспечные, для друзей и семьи, моя купюра в зимней куртке.

(2/2)
Я, простите, очень увлечен — увлечен всем, что воспринимается как курьез или мелочь, но несет разрушительные последствия. Знаете, мы все бухгалтеры и любим заносить sui generis в категорию "Прочие траты", а потом хлопать глазами на аудите. Красные мысли это не почти шизофрения, не почти когнитивная ошибка, и уж точно не Божественное откровение. Некоторые страдают ими чаще, чем другие. Они появляются по ночам. У регионов есть собственные оттенки. Столько свойств, вторичных показателей, и мы оставляем улыбающееся зло пылиться на полке магазина игрушек. Может, стоит провести генеральную уборку?

КРАСНАЯ МЫСЛЬ

(1/2)
Теория один: индивид в далёком будущем — мы знаем его под именем Грант — во время грандиозного психоделического опыта уничтожил свой мозг и размазал его содержимое назад, по временному потоку. Приверженцы спорят, было ли это намеренно и если так, то цель была в суициде или же жертвенном, просвещенческом проекте. Объяснение шаткое и склизкое, как и большинство альтернативных гипотез, но схематично корректно; действительно, более развитая структура будущего сознания никаким образом, даже кусочно, не сопоставляется с нашими относительно хилыми черепными коробками. Проще говоря, если Грант и мыслил себя великим гуру, он просчитался в типичном месте — обратной совместимости.

Разговор, конечно, о красных мыслях. В других местах: резкие штрихи, аепифании, экзогенные когнитокомплексы, так далее, так далее, не-влага-не-холод у Малайцев острова Рождества. Много источников, к примеру, Церковь Нового Синкрезиса, отождествляет феномен с банальным вдохновением. Они идиоты и умеют читать так же плохо, как думать, что впечатляет. Вдохновение штука в отдельном роде интересная, только обладает совершенно иной природой, эффектами, логикой, механизмами генезиса... из сходств можно отметить только общий домен — и первое, и второе происходит в голове — но тогда давайте и мигрень запишем в эту категорию, что уж мелочиться.

Вторая теория похожа на пятую и говорит про рудиментарный орган, который потерял со временем отдельный "перцептуальный интерфейс" (по простому, в голове не осталось куска, который обрабатывает сигналы в интерпретируемые ощущения). Он все ещё мусорит и отправляет в остаток чувств битые данные. Разница второй и пятой простая; кибернетика резко вышла из моды и её терминологию заменили на духовные аффекты. Зовите меня традиционалистом, но в кибернетике нет ничего позорного. Огромный плюс, кстати, что тут прочерчивается граница между шумом и именно что красной мыслью. Смешное и неожиданное словосочетание, которое всплывает в башке от недосыпа, как пузырь на болотном торфе — это просто благостный шум. Красные мысли звучат как неумело переведенные анекдоты давно умерших цивилизаций, без контекста, базиса, это не продукт перегноя.

Вопрос, как всегда, в духе Ленина: кто кого, а точнее, зачем и нужно ли. Защитники красных мыслей уверенны в том, что на них построена культура, человечность вообще. Я вам честно скажу, художники и поэты вполне обходятся выше описанными шумами и вдохновениями, а зачастую и просто напором и рутинной работой. Все исторические попытки перекроить красные мысли в нечто полезное заканчивались катастрофой. У людей есть характерный бзик: если что-то плохо помещается внутри черепа и отказывается быть разобранным и посчитанным, они начинают думать, что им дана миссия. Давайте даже не будем обсуждать содержание красных мыслей, дело гиблое, но само желание их схватить и воплотить — а это, согласно наитию, можно сделать только на жирном и калорийном субстрате, вроде страны или культа — уже порочно. Фашизм может и построится, а штрих от размазывания по цивилизации понятнее не станет.

Нулевая теория была придумана в Новосибирском баре "Панегирик", что к ней по умолчанию располагает. Она без зауми. Красных мыслей, мол, не существует, это просто ошибки заднего числа. Ты думаешь, что ты что-то думаешь, а на самом деле ты просто не можешь ухватить нечто уже улетевшее. Вова Шилов называет это "шоковой ностальгией". Я бы с удовольствием пожал плечами и собрался на выход, но у данного суждения есть критичный изъян -- мы точно знаем, что красные мысли уникально идентифицируются, и соотносятся между людей. Один и тот же штрих может посетить набор персон, и они (хоть не смогут перевести содержание на человеческий) без труда поймут, что это действительно один объект. Так с плеча рубить красиво и славно, только вот опрометчиво; представляете, если бы у дежавю была предсказательная сила, но мы бы все равно плюнули и занесли его в глюки?

ЦВЕТ БОЛИ

Последние пару недель своей жизни я потратил на изучение шкал боли. Они бывают общие, частные, для взрослых и детей, относящиеся к узкой предметной области, животные, людские — на любой вкус и без какого-то стандарта, как часто бывает в прикладной медицине. На первый взгляд. Я даже заказал долориметр, устройство для измерения болевых порогов, учитывая уникальность моего случая. Говорят, лучшие производили в Союзе, в Тюмени, но даже сильно потрепанные модели выходят из моего бюджета: взял китайщину. Что и для чего, в целом, не так важно и совсем не интересно, интересно другое.

Я исследователь, значит, я исследую. Бегаю крысой или ползу змеёй по википедии, заплываю в старые блоги, трухлявые и мертвые вордпрессы, русские ЖЖ, где последним постом автор собирал денег на лечение кота году этак в 2018. Забиваю жесткий диск барахлом статей бакалавров, Юго-Восточная Азия, целый параграф соавторов. Все как всегда и обычно. Тут начинаю медленно охреневать, потому что так и так выходит, что оценки боли плюс-минус универсальные. Есть некоторый разброс по численным шкалам, но это потому, что сами шкалы обладают некоторым, эээ, символическим значением. Семь — это девять мужчины. А вот если читать нейросетью выражение лиц, побочные признаки, нефальсифицируемые показатели, то женщины, мальчики, азиаты, бедные, художники, у них нулевая дисперсия. Минуту держать руку в холодной воде всем ровно одинаково неприятно.

А боль у нас что? Такой вот хрестоматийный пример субъективности. Как цвет. Только с цветом тот же вальс и балалайка, лиловый вызывает у всего людского рода ровно одну эмоциональную реакцию, одинаковые цепочки символов, ассоциаций, импульсы в мозгу одинаковые. Можно строить коров в вакууме, но вы же знаете, что делает с вами лиловый — и догадываетесь, наверное, что это так для всех, уж слишком уникальный профиль у цвета. Аналогично с пунцовым... Цвет, боль, гармония, вкус, покопай чуть-чуть и обнаружишь, что любая претензия на квалии, своеобразие межличностное, это все неаккуратная фальшь. Я могу врать, что сельдерей мне кажется острым. Мой друг так делает ради шутки. Но это художественный флёр, а не природа бытия.

А природа бытия грустная, объективная и скудная. Нет никакой разницы между людьми, волшебной субъективности. Есть вранье и создание мифов различия. Есть, иногда, генетические девиации. Как же мы кичимся этой редкой разницей в пару пикселей, в десятую цифру после запятой, сколько о себе возомнили, сколько теорий нагородили!

Слушайте, помните, конечно, Терри Дэвиса, программиста с шизофренией. У него была фиксация на Диане Коверн, PhysicsGirl, женщине с научно-популярным каналом? Он считал, что она его девушка, посылал ей числа, которые её должны были "оберегать". А потом Терри стал бездомным, попал под поезд. И умер. Вскоре начался Ковид. Диана заболела, попала в кому, её два год пытался вытащить муж – но она мертва, насколько я знаю. Молодая девочка, меньше тридцати. Помните, да? Так и выглядит ангел-хранитель: несвязные письма на почтовом ящике, преследование, романтическая делюзия.