Сбоку виднее

Первый день на новой работе

Коллеги начинают собираться. Кто-то берёт куртку, кто-то спрашивает: «В то же место?» Ты уже проголодался, но пока не понимаешь, можно ли присоединиться.

Они давно знакомы. А ты с утра забыл половину имён и теперь стараешься обращаться ко всем без имени. Четвёртый раз проверяешь почту.

И тут кто-то спрашивает:

— Мы идём обедать. Ты с нами?

За обедом выясняется, что суп здесь вполне приличный, коллеги обсуждают ремонт и котов, а человек, который утром показался суровым, просто не выспался.

Можно немного расслабиться. Даже спросить ещё раз, как кого зовут.

У компаний бывают целые программы для новичков. Приветственное письмо, экскурсия, презентация с ценностями. Всё это полезно. Но приглашение на обед решает вопрос, который трудно вписать в презентацию: можно ли к вам присоединиться?

Причём зовёт тебя часто человек, у которого такой обязанности нет. Он просто заметил, что ты сидишь один и пока не понимаешь местных порядков.

Потом он ещё объяснит, какую дверь надо потянуть посильнее, и пришлёт нужный файл без фразы «это же в общей папке».

Такие мелочи легко забываются с другой стороны. Ну позвал поесть. Сам ведь тоже шёл.

А новичок иногда помнит это годами. Хотя уже давно освоился, сменил работу и забыл пароль от той почты.

Потому что в тот день он всё утро старался никому не мешать.

А потом для него подвинули стул.

А вы помните, кто первым позвал вас на обед на новой работе? Делитесь своими историями в комментариях.

К вечеру ты устал. Хотя за день вроде ничего сложного не сделал.

Ответил на письма. Перенёс цифры из одной таблицы в другую. На созвоне дождался своей очереди сказать: «Да, всё в работе». Потом поправил презентацию, которую завтра снова попросят поправить.

Времени пообедать толком не было. А на вопрос «Как день?» отвечаешь: «Да как обычно».

В сентябре журнал Американской психологической ассоциации написал про rustout — хроническую скуку на работе. В основе слова — английское rust, «ржаветь». Образ довольно точный, способности есть, но пользоваться ими почти не приходится.

Дел у человека может быть полно. Скука появляется, когда задачи слишком простые, однообразные или трудно понять, зачем всё это нужно. Сделаем небольшую отсылку к «ясности пути», напишу об этом в следующих постах.

Вы умеете придумывать, разбираться, искать решения. Но сегодня от вас требуется аккуратно перенести столбец. Вчера тоже. Завтра, кажется, будет второй столбец.

При этом приходится следить за цифрами, отвечать вовремя и соблюдать сроки. Такая работа вполне может выматывать. Особенно когда она занимает весь день и постепенно перестаёт вызывать хоть какое-то любопытство.

Рассказать об этом неловко, поэтому люди часто вуалируют свою скуку. «Я перегружен» — понятная жалоба. «Мне скучно» звучит так, будто сейчас тебе предложат ещё три таблицы. И напомнят, что другие вообще мечтают о стабильной работе.

Конечно, рутина есть в любой профессии. Даже самое любимое дело иногда требует час переименовывать файлы. Труднее, когда из таких часов складываются месяцы.

Возможно, именно сотрудник, который устал переносить столбец, давно знает, как обойтись без этого переноса.

И очень ждёт, когда его об этом спросят.

Каждый девятый пользователь нейросети просил у неё духовного совета

Статистика опроса чуть больше тысячи взрослых америкосов. Нейросетями пользуется 61%. Из них 11% искали у ИИ духовного наставления, 13% просили сочинить молитву, 15% разбирали с его помощью Писание (NPR).

Если пересчитать на всю страну, выходит около 6%. Но интереснее цифр люди, с которыми поговорили журналисты.

Руди Васкес, 43 года, строитель из Джексонвилла. Два года ходит в церковь. Прочитал Книгу Исайи и ничего не понял. К пастору не пошёл: «Я ни разу не получал от них настоящего ответа. Иногда я просто не понимаю, о чём он говорит». Спросил нейросеть про пятую главу, и та ему рассказал «че по чем».

Эми Вайт, 50 лет, аналитик из Ричмонда. Тридцать лет практикует викку, современное язычество. Молитвы пишет сама, но идеи подбирает с нейросетью. А недавно, перед тем как повесить над дверью метлу-оберег, обсудила с ней весь обряд. «Я никогда не состояла в ковене, так что теперь не так уж важно, что ИИ не человек». Ковен у викканцев — община, где практикуют вместе. У Эми её никогда не было.

Брент Хилл, 68 лет, врач на пенсии из-под Далласа, консервативный христианин. Спрашивает нейросеть, как разные церкви понимают конец света, и каждый ответ сверяет с Библией. Ссылается на Деяния апостолов: жители древней Верии проверяли по Писанию даже то, что говорил им сам Павел. Приёму две тысячи лет, а против нейросети работает безотказно.

И Чарльз Нидерман. Ему 91, отставной офицер береговой охраны, прихожанин синагоги. Он прикидывает, можно ли звать ИИ в хавруту — так в иудаизме называют изучение текстов вдвоём, с напарником. И сомневается: «Вы тренируете себя слушать. С ИИ это будут немного другие отношения».

Руди и Эми нейросеть дала то, чего у них не было. Ответ на вопрос, который никто не слышал. Собеседника там, где собеседника не было вовсе. Если не все вопросы можно задать человеку, стоит ли говорить о том что нейросеть совершенно новый способ социализации? Эдакая социализация в одиночку?

И чтобы без паники. Около 70% пользователей ИИ говорят, что за духовным советом к нему не пойдут никогда. А за советом вообще люди по-прежнему идут к родным и друзьям — и к ним даже чаще, чем к священникам.

А вы о чём спрашиваете нейросеть, когда вас никто не видит?

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». В этой фразе Льва Толстого кажется есть один интересный закон, который можно переложить и на дела:

Успех — это все пункты сразу. Провал — любой один.

Мы обожаем искать «секрет успеха» — тот главный фактор, который надо усилить. Так вот, а что если его не существует? А существует список способов провалиться, и провалы у всех свои. А успешные — да, скучно похожи, они просто не провалили ни одного пункта. А что если действительно это и есть формула успеха?

Вот например, зебра, да самая обычная зебра, африканский аналог лошади. Ох, знали бы вы как они мечтали приручить зебру, не устает в родном климате, не боится мухи це це. Но это никак не возможно сделать. Итак, прикол:

На планете 148 видов крупных травоядных, пригодных в хозяйство. Одомашнено — 14. То есть, из 148 видов, всего 14 успешно нами управляются и их всех объединяет набор свойств:

1️⃣ Ест то, что можем дать.
2️⃣Быстро растёт.
3️⃣ Размножается в неволе.
4️⃣ Не злобная.
5️⃣Не паникует.
6️⃣Живёт стадом с иерархией — чтобы вожаком мог встать человек.

То есть, если не выполняется хотя бы одно требование — затея обречена на провал, зебры оказывается злобные, они кусают так же как питбуль, никогда не разожмут челюсть пока их не вырубить, а с возрастом вообще звереют и нападают на людей.

Отсюда интересный вывод — мне кажется я давно недооцениваю чек листы, такая не очевидная, скучная хрень подстать какой нить авиации, где каждый день нужно по чек листу проверять шасси или ещё какие-то детали. Каждый пункт скучный. Незакрытый — смертельный.

А что сейчас скучное упускаешь ты? А вдруг это смертельно?

Ты сейчас полируешь сильную сторону — или проверил, что не провален ни один фатальный пункт?

Зебра, между прочим, блестяще проходила пять важнейших критериев, из шести.

#оптика

А вы знаете почему в часе 60 минут?

В твоём айфоне прямо сейчас крутится код, которому четыре тысячи лет. Автор неизвестен. Документация утеряна. Язык разработки мёртв. Снести его не смогли ни революция с гильотиной, ни Наполеон, ни Сталин.

Писцы Шумера и Вавилона считали шестидесятками, и выбор был инженерный, охренеть какой продуманный. У числа 60 двенадцать делителей: его можно раздать на половины, трети, четверти, пятые и шестые части — без остатка, без дробей, без споров. Для человека, который делит зерно, серебро и наследство глиняным стилом, это киллер-фича, которая просто обеспечивала выживание расы в те времена. У нашей «удобной» десятки делителя всего четыре.

Дальше система пошла по рукам. Вавилонские астрономы порезали круг на 360 частей. Птолемей во II веке поделил каждый градус на 60 «первых малых частей» — по-латыни pars minuta prima. А каждую из них — ещё на 60 «вторых малых частей», pars minuta secunda. Прочитай эти латинские слова вслух. Минута и секунда.

Каждый раз, когда ты говоришь «подожди секундочку», ты цитируешь астронома второго века, который цитировал вавилонского писца.

Вавилона нет. Клинопись расшифровывали заново, как чужой шифр. Империи, внедрившие эту систему, рассыпались в пыль все до одной. А система тикает. Код пережил архитектора, заказчика и целую цивилизацию.

Переиначить это наследие конечно-же пробовали.

Франция, 1793 год. Революция сносит всё старое и пытается засетапить своё, красивое — сутки из 10 часов, час из 100 минут, минута из 100 секунд. Метры и килограммы из той же поставки завоюют весь мир. А десятичное время прожило 17 месяцев — и в 1795-м его тихо сделали «необязательным». Календарь с десятидневными неделями протянул дольше, до 1806-го, пока Наполеон не снёс, выходной раз в десять дней не зашёл никому.

СССР, 1929-й. Непрерывка, пятидневки со скользящими выходными, чтобы заводы не останавливались никогда. Семья на разных графиках, общий выходной — раз в никогда. В 1931-м откатились на шестидневку, в 1940-м — на обычную неделю. Тоже не прижилось.

Swatch, 1998-й. Сутки из тысячи «.beats», единые для всей планеты, отсчёт от штаб-квартиры в Швейцарии. Часы с битами ещё попадаются на барахолках.

Теперь вопрос на миллион: почему метр взлетел, а десятичный час — нет?

Метр заменял хаос, в каждой провинции свой локоть, своя сажень, свой фунт. Любой стандарт был лучше зоопарка. А десятичный час заменял единый, работающий, всемирный стандарт. Выгода — ноль, зато цена перехода — переделать все часы на планете и договориться со всеми одновременно. Время — это протокол, его нельзя обновить у себя, не сломав стыковку со всеми остальными.

Легаси живёт не потому, что оно хорошее. Легаси живёт, потому что цена миграции выше цены боли.

Вавилонский код ещё и правда хорош. Час делится на половину, треть, четверть, пятую и шестую — всё целыми числами. Попробуй то же с сотней минут. Иногда легаси — это не мусор, а выжившее решение, у которого причины пережили документацию.

За пятнадцать лет внедрений я не видел ни одной компании без собственного Вавилона. Файл, который «так исторически сложилось». Статус в CRM, смысл которого никто не помнит, но без него ничего не проводится. Таблица, которую боятся трогать три поколения админов. Прежде чем объявлять этому войну — два вавилонских вопроса.

Почему оно выжило, там мудрость или инерция? И посчитана ли настоящая цена переезда?

Честно, когда писал о почте России, не думал что этот сказ станет рубрикой в канале 🍆 в следующих постах будут мои фантазии и суждения о техно-крестьянах, а пока вот такая вот небылица.

Как мужик корову подключал

Жил-был мужик, и захотел он корову. Скопил деньжат, пришёл на торг, а ему говорят: опомнись, мил человек, корову нынче не покупают. Корову подключают.

Базовый тариф — молоко по будням, крынка в день. Сметана — это уже годовой план, подписку на год нада, платишь вперёд — и будет тебе сметана. Масло — премиум, масло не для всех. Бык к корове ходит рекламный; не люб тебе бык — отключи за отдельную денежку.

Мужик упёрся, хочу свою. Совсем свою, с рогами и с хвостом.

А ему считать стали. Своя — это ж сено коси, хлев строй, навоз выгребай, ветеринару кланяйся. А зубы ей лечить? А страховка от волка? Подписочная же коровка стоит себе в общем стойле, забот не знает, а молоко тебе идёт исправно, пока денежка капает. Хочешь — молоком бери, хочешь — сразу сыром, есть и такой тариф.

Почесал мужик бороду — и подключил. И зажил, молоко идёт, сена не надо, навоза не видать. Красота. Соседям в приложении показывал, как вымя выглядит да че с ним делать можно.

А на третий год случился у мужика месяц неурожайный. Денежка не капнула.

Пришёл он до стойла — корова стоит. Живая, тёплая, вымя полное. Только на боку грамотка: «Доступ к молоку приостановлен. Возобновите подписку». И вчерашнего молока в крынке нет, крынка, оказывается, тоже была по подписке — отъехала вместе с молоком.

Сел мужик на завалинку, огляделся. Изба у него — в ипотеку. Двадцать лет плати, а чья она — вопрос пока философский. Конь — по каршерингу, на час у соседей. Гусляр под окном поёт по месячной плате, не заплатишь — замолкает на полуслове. Даже борода, глядь, бреется по подписке, лезвиями в конверте.

И понял мужик, не владеет он ничем. Окромя, разве, вил. Вилы — его. Вилами пока никто не заинтересовался.

Старый Кёнигсберг — нынешний Калининград — веками мучился одной прогулочной головоломкой

Река Прегель делит город на четыре части: два берега и два острова. Между ними — семь мостов.

Вопрос, который горожане гоняли на воскресных прогулках — можно ли пройти по всем семи мостам так, чтобы на каждом побывать ровно один раз? Начинать и заканчивать можно где угодно. Вплавь нельзя, только пешочком.

У всех, кто пробовал, выходило одно и то же, шесть мостов проходятся как миленькие, а седьмой вечно остаётся за спиной, на другом конце города.

В 1736 году задачку подкинули Леонарду Эйлеру. Его ответ закрыл вопрос навсегда — а заодно породил целую область математики, на которой сегодня стоят навигаторы, логистика и соцсети.

Схему города приложил — берите карандаш и пробуйте.

Ответ легко нагуглить, интереснее, если вы помозгуете над задачей. Завтра разберу решение Эйлера и покажу, где эта задача может быть полезна в делах.

#задача_оптики

Оптика дофамина

В июне я обещал разобрать дофамин на кусочки, а потом собрать из них рабочую линзу.

Кусочки вы стойко вытерпели, некоторые даже накидали реакций (спасибо, я всё видел 😉). Настало время сборки. Напомню, у нас 4 паззла:

Дофамин — это «хочу», а не «нравится». Заглуши его — и удовольствие останется, а желание добывать источник удовольствия исчезнет. Наш мозг может отчаянно хотеть того, что тебе давно не в кайф.

Вспыхивает он не на награду, а на разрыв между ожиданием и фактом. Пик — при шансах 50 на 50. Поэтому коробочки-сюрпризы сметают тоннами, а предсказуемая премия перестаёт радовать со второго раза.

Дофамин выплачивается тебе за погоню за удовольствием, а не за финиш и награду. Чувства что «достаточно» не наступает, потому что не предусмотрено конструкцией нашей нейро-химии.

Дешёвое «хочу» вытесняет дорогое. Лайк против живого разговора, лента новостей против реальных дел и задач. Это не баг и не поломка — наш мозг склонен покупать дофамин у поставщика подешевле.

По отдельности это любопытные факты, в приличном обществе блеснуть. А вот вместе они складываются в линзу, через которую видно насквозь самые эффективные механики механику вовлечения и блин, даже зависимости.

Хоть чужую, хоть свою. Проверим через три взгляда.

Смотрим на себя. Возьми три вещи, на которые сегодня потратил время, и честно спроси: это «нравится» или голое «хочу»? Я вот поймал себя на том, что листаю маркетплейс с вещами, которые мне не нужны. Не покупаю. Просто листаю. Погоня в чистом виде — финиша там нет и не было.

Смотрим на продукт. Где твой сервис честно закрывает потребность, а где уже дёргает за разрыв ожиданий? Убери из механики сюрприз и рандом — ценность осталась? (если она есть, конечно) Осталась — это сервис. Испарилась — поздравляю, ты собрал маленький игровой автомат и это точно очень круто для твоего бизнеса.

Смотрим на команду и KPI. Тут самое вкусное. Предсказуемая мотивация мозгом не замечается — внезапное «слушай, ну ты красавчик» от руководителя бьёт сильнее плановой премии, про которую всё известно за год вперёд. А четвёртый закон объясняет, почему отчётность вечно побеждает работу. Галочка в таск-трекере — дешёвый дофамин. Довести клиента до результата — дорогой.

Про пределы.

1. Знание линзы ловушку не выключает — я вон целую серию написал и всё равно листаю маркетплейс.

2. Дофамин не враг. Без «хочу» вы не запустите ни один проект и не доползёте ни до одной цели. Весь вопрос в том, кто держит пульт — ты или тот, кто зарабатывает на твоём «ещё разочек».

Сохраните себе четыре вопроса, по одному на закон:

— Это «хочу» или «нравится»?
— Останется ли здесь ценность, если убрать сюрприз?
— Я к чему-то иду или просто бегу?
— Что дорогое это дешёвое у меня вытесняет?

И вопрос на подумать. Возьмите продукт, который вы делаете, и продукт, в котором залипаете. Через какой из четырёх законов держат вас — и за какой дёргаете вы?

#оптика

Оптика планирования

Ох, не сосчитать, сколько раз я ошибался в сроках и стоимости проектов, и кое-чему смог из этих ошибок научиться, но, как говорят почти все мои учителя, учиться лучше на чужих ошибках (с ними согласен, это было бы круто). Как полагается в этом канале, начнём с интересных историй 🙂

Сиднейскую оперу пообещали построить за 7 миллионов долларов к 1963 году. А по факту потратили 102 миллиона — и сдали к 1973-му. Архитектор Йорн Утзон, бедолага, не выдержал и слинял из Австралии, даже трансляцию открытия своей оперы не стал включать и смотреть.

Напрашивается стереотип — стройки, бюрократы, всё понятно. Но я бы не спешил.

Вот вам команда Даниэля Канемана — да, того самого, нобелевского. Семидесятые, Израиль. Лучшие в мире специалисты по когнитивным ловушкам садятся писать школьный учебник… о принятии решений. Через год работы Канеман просит каждого оценить, сколько осталось до сдачи рукописи. Ответы — от полутора до двух с половиной лет.

Потом он задаёт один вопрос эксперту по учебным программам. Не «сколько осталось нам», а «сколько это занимало у похожих команд». Тот вспоминает и мрачнеет: сорок процентов таких команд не дошли до конца вообще. Дошедшие — за семь-десять лет. «А мы на их фоне как?» — «Ниже среднего». Учебник они закончили через восемь лет, и, самое смешное, он уже никому не был нужен.

Понимаете масштаб? Люди, которые буквально открыли эту ошибку, зная о ней всё, совершили её хором. Потому что изнутри проект всегда уникален: когда мы строим план, мы думаем, что это будет как фильм, где каждая сцена пройдёт по сценарию. Обычно у нас есть весомый повод так думать, ведь мы все крутые специалисты, а вон те лузеры, они просто плохо планировали и плохо работали.

Бент Фливбьорг собрал базу из 16 000 с лишним больших проектов. В бюджет уложились 47,9%. В бюджет и срок — 8,5%. В бюджет, срок и с обещанной пользой — 0,5%. Шта? 0,5%?

Полпроцента. Каждый из тех проектов тоже кто-то оценивал изнутри — умные, опытные, уверенные люди.

Оптимизм — не сбой в планировании. Оптимизм — это режим, в котором мозг планирует.

Экономист Альберт Хиршман считал такой самообман благом и называл его «прячущей рукой»: знай Сидней настоящую цену — не было бы у них такой крутой оперы. Иногда недооценка — единственный способ начать великое. Правда, у этого трюка статистика казино — те самые полпроцента. И счёт всегда приносят конкретному человеку.

Я в сметах давно делаю кустарную версию этого метода: множу оценку команды на полтора. В этой полторашке живёт всё, что изнутри не видно, — отпуска, согласования, «внезапные» доработки. За годы ни разу не пожалел. Жалел, когда не множил. И зачастую даже этой полторашки не хватает.

У Канемана метод называется outside view, взгляд снаружи. Мне больше нравится русский перевод — из двух слов. Он в названии этого канала. Не «сколько займёт у нас», а «сколько заняло у таких же». Найди пять-десять похожих затей — своих, чужих, отраслевых. Возьми их фактические сроки и деньги базой. А свою уникальность добавляй поверх этой базы, но не вместо неё.

#оптика

В прошлом посте я упомянул Мазаччо, который написал «Троицу». Эта история и станет аллегорией, продолжающей ту мысль.

Сначала отдадим дань художнику. Парень он был необычный, ведь Мазаччо — это прозвище, означающее что-то вроде «Тома-растяпа». Он был так поглощён работой, что не следил ни за одеждой, ни за деньгами, ни за тем, что о нём думают. Он умер в двадцать шесть лет. На всё про всё у него было года четыре настоящей работы.

Около 1427 года он пишет «Троицу» на стене церкви Санта-Мария-Новелла. Плоская стена. И на ней — часовня, уходящая вглубь, со сводом в кессонах, с колоннами, с распятием внутри. Стена впечатляюще уходит вглубь, словно настоящая. Для живописи в целом, это был настоящий прорыв.

Все линии этой нарисованной архитектуры сходятся в одну точку у подножия креста.

Точка поставлена не в центре фрески и не там, где красивее. Она на уровне глаз человека, который стоит на полу церкви перед стеной. Мазаччо рассчитал иллюзию под конкретный рост, под конкретное место на плитах.

Встанешь туда — и видишь прекрасное. Отойдёшь в сторону — своды кривятся, и чудо гаснет.

Перспектива фиксирует не только точку художника. Она назначает точку зрителю.

Мораль этой аллегории простая. Чтобы твою точку зрения поняли правильно, нужно поставить зрителя на правильное место. А сделать это можно, только передав полный контекст.

Мы обычно поступаем наоборот. Выдаём готовый вывод — ту самую фреску, к которой сами шли месяцами. Собеседник смотрит на неё сбоку и честно видит кривые своды. А мы обижаемся, что не оценил.

Контекст — это не вежливость и не лишние слова. Это разметка на полу. Ты показываешь, откуда смотрел сам в тот момент, когда картинка сошлась.

И если тебя не поняли, дело чаще всего не в том, что человек не захотел вникать. Просто ему не сказали, где встать.

Точка зрения не была человеку дана от рождения. Её понадобилось изобрести, и случилось это позже, чем компас и порох.

Это весьма громкий заголовок, но в каждом деле человек либо изобретает, либо приобретает свою точку зрения, она даже может быть собрана как конструктор, но мы с ней не рождаемся.

Оптика, точка зрения, угол, под которым мы смотрим на задачу, подход, метод — в моих постах это часто синонимы. Всё это та часть картины мира, которая решает, найдёшь ты выход или нет. Там, где появляется уникальная оптика — обязательно будет прорыв, обязательно будет успех. Один из примеров — история Филиппо Брунеллески из Флоренции года примерно 1413-го.

Живописцы того времени имели моду показывать не свою точку зрения, а показывать то, как устроено. Важное крупнее, святое больше, мелочь мелкая, задник золотой, потому что золото — это не цвет, а сияние. Размер фигуры был мерой значимости, и всех это устраивало несколько веков.

И вот наш Филиппо встал в дверях Санта-Мария-дель-Фьоре и посмотрел на Баптистерий напротив. Он написал Баптистерий на маленькой доске, ровно с той точки, где стоял. Небо сделал не краской, а полированным серебром. Короче, сохранил пропорции как видел, а не как было принято.

Взял да просверлил в этой самой доске, прямо по картине, дырку размером с монету. И поставил её напротив Баптистерия, лицом к нему.

Дальше начинается самое любопытное. Смотреть полагалось с обратной стороны, через эту дырку, повернув доску росписью от себя. В другой руке зритель держал зеркало на вытянутой руке. В зеркале отражалась картина. Ты глядишь в дырку и видишь Баптистерий.

Убираешь зеркало и видишь настоящий Баптистерий. Они совпадают. А серебряное небо отражало небо настоящее. По нарисованной площади плыли живые облака и пролетали живые птицы.

Доска потерялась, историю мы знаем от биографа Манетти, который писал почти сто лет спустя. Но своё она сделала. Скоро Мазаччо напишет фреску, где стена проваливается вглубь, и обратно живопись уже не вернулась.

Перспектива требует от художника одной вещи, довольно жёсткой. Нужно выбрать точку, из которой ты смотришь, и никуда с неё не сходить. Всё остальное выстраивается относительно этой точки и честно искажается. Дальнее делается мелким, рельсы сходятся, и теперь это обязательно.

До Брунеллески картина отвечала на вопрос, что здесь важнее. После стала отвечать на вопрос, откуда я смотрю.

В жизни надо ловко жонглировать точками зрения. Ставить себя на чужое место, менять угол, изобретать новые подходы. И, может быть, вы измените целый мир — как однажды сделал наш кент Филиппо. Я не случайно назвал его нашим кентом. Он сделал невероятное — вернул человеку право самому решать, что важно, что свято, а что просто деталь. Правда, пока только в живописи.

Но магия нашего кента полезна не везде. Представьте, любой отчёт, план, дашборд, презентация — это перспектива. Всё нарисовано в одном масштабе и выглядит одинаково настоящим. Выручка, текучка, сорванный срок, сломавшийся принтер в бухгалтерии — всё рядом, одним кеглем, одинаковыми плашками.

И человек, который это читает, вынужден сам догадываться, где тут святой, а где дом.

Поэтому хорошие отчёты делают ровно то, чем занималась икона. Возвращают иерархию руками. Одна цифра крупная, прочие мельче, вывод сверху, оговорки внизу. Выглядит как работа дизайнера, а работает как размер святого на доске.

#оптика@sbokuvid

Триста лет художники рисовали скачущую лошадь неправильно

Отрывает ли лошадь на галопе все четыре копыта разом или хоть одно всегда остаётся на земле? На эту тему спорили конюхи, ветеринары, художники. Беда в том, что проверить это никто не мог. Человеческий глаз на такой скорости движение не разбирает, он видит смазанное пятно и мозг достраивает остальное сам.

В 1878 году за вопрос взялся Леланд Стэнфорд. Железнодорожный магнат, бывший губернатор Калифорнии, страстный лошадник. Ему было важно знать точно. Он нанял фотографа Эдварда Майбриджа, человека с довольно бурной биографией, тот четырьмя годами раньше застрелил любовника жены и был оправдан присяжными (просто удивительный факт, не имеющий отношения к истории).

Майбридж выставляет вдоль дорожки двадцать четыре камеры в ряд, с шагом в шестьдесят девять сантиметров. К затворам протянуты нити поперёк дорожки. Кобыла по имени Салли Гарднер идёт галопом и рвёт эти нити ногами. По сути лошадка банхнула серию селфи.

Проявили. Смотрят.

Да, все четыре копыта от земли отрываются. Лошадь висит в воздухе не в той позе. Вообще не в той. Копыта отрываются в тот момент, когда ноги поджаты под брюхо, собраны в комок. А растянутого летящего галопа не существует в природе. Ни в одной фазе, никогда.

Вот это в истории и цепляет. Ошибались ведь не любители, а лучшие. И ошибались все одинаково, потому что достраивает мозг у всех по одному правилу, он берёт то, чего ждёт.

Летящий галоп исчез из живописи за несколько лет. Художники посмотрели снимки и молча перестали так рисовать. Меня в этой истории занимает не лошадь. А то, что уверенность вообще никак не связана с органами чувств. Человек не чувствует момента, когда достроил недостающее. Ощущение внутри ровно такое же, как когда он правда видел.

Что у нас на работе сейчас находится в состоянии летящего галопа. Что мы рисуем много лет подряд просто потому, что так дорисовывает наш мозг?

На изображении картина «Дерби 1821 года в Эпсоме» Теодора Жерико находится в Лувре.

Собрал небольшой чек-лист вопросов, которые стоит задать себе и команде, если собираетесь что-нибудь хакнуть.

Сохраните себе или отправьте коллеге, который с чем-то задолбался и ищет лайфхак 😝

Оптика сопротивления

Планы почти все строят одинаково. Где я, куда хочу, шаги, сроки, ответственные.

Выглядит бодро, но это ли самый короткий путь? План — это ваша фантазия про дорогу, но всегда ли видите что вас держит на месте?

Можно зайти иначе. Не «как мне туда добраться», а «что мешает и чем это хакнуть».

Просто разглядывать препятствия — это нытьё. Толк начинается там, где сопротивление перестало быть стеной и стало штукой со слабым местом.

Вот как это выглядит:

Галс хакнул встречный ветер. В лоб не идут, идут под углом, и парус тащит вперёд ровно потому, что ветер боковой.

Колёсико хакнуло тяжесть чемодана. Вес тот же самый, просто полвека все качали руки.

Ледокол хакнул прочность льда. Лёд не режут, на него наползают и давят сверху, потому что он крепкий на сжатие и хлипкий на изгиб.

Нигде никто не стал сильнее. Везде нашли, где у сопротивления тонко.

Не мы первые

Курт Левин в сороковых собрал это в анализ силового поля. Любое нынешнее состояние — равновесие сил, которые тянут вперёд, и сил, которые держат. Жмёшь сильнее — получаешь отпор. Убрал удерживающую — поехало почти даром.

Карл Якоби говорил «инвертируй, всегда инвертируй». Чарли Мангер довёл до приёма. Не спрашивай, как добиться успеха, спроси, что гарантированно всё угробит, и не делай этого.

Голдратт с теорией ограничений про то же. Скорость всей системы задаёт одно узкое место, а движуха в остальных точках — имитация.

Альтшуллер в ТРИЗ учил не искать компромисс, а вытащить противоречие и разрешить его. Работаешь с помехой, а не с целью.

Психология, инвестиции, производство, инженерия. Четыре разные конторы, пришли к схожим выводам.

Как это работает на живых людях

Йель, 1965, Ховард Левенталь. Студентов пугали столбняком — фотки, описания, всё по-взрослому. Установки поменялись, намерения окрепли, привились около 3%.

Второй группе дали те же материалы плюс карту кампуса с отмеченным медпунктом и попросили открыть расписание и выбрать время. Привились 28%.

Мотивации не добавили ни грамма. Хакнули одно микротрение, вот это самое «а где оно вообще и когда мне туда идти». Выборка была мелкая, но с тех пор эффект переоткрывали десятки раз.

Чем хакают вообще?

1. Подменить сопротивление другим. Скольжение на качение.
2. Поменять условие, в котором оно вылезает. В скороварке воду не грели сильнее, ей подняли давление.
3. Зайти под углом вместо лба.
4. Занять чужую силу. Как «Вояджер» разогнался не топливом, а импульсом Юпитера.
5. Найти, где тонко, и бить туда.

Где приём ломается

Не всякое сопротивление вредное. Честертон писал про забор посреди поля. Пока не выяснил, зачем его поставили, не трогай.

Так что сначала выясняете, откуда препятствие взялось и его контекст, исследуйте его как следует. Иногда оказывается, что это не забор, а несущая стена.

А какой ещё подход или угол обзора вы используете чтобы что-нибудь хакнуть?

Ёжик, который вышел из тумана другим

Хочу поговорить с вами о моём любимом мультфильме. Однажды уборщица «Союзмультфильма» протёрла стёкла в павильоне, они были совсем пыльные. Пыль потом напыляли обратно несколько недель, она и была туманом в картине.

Фильм 1975 года, идёт он десять минут. В 1974-м писатель Сергей Козлов позвонил Юрию Норштейну — посмотрел «Лису и зайца» и захотел предложить свои сказки. Их было несколько десятков. Норштейн выбрал ту, что умещалась на одном листке, и в фильм вошла примерно половина этого листка. На худсовете спросили, зачем ему такая непритязательная история. Он вместо ответа прочёл Данте и в интервью потом говорил, что хотел бы вставить эти строки в начало мультфильма: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу».

Норштейн говорил, что снял картину о ёжике, который очутился в тумане и вышел оттуда другим. На первый взгляд кажется, что сюжета и нет вовсе.

Но внутри стоит довольно жёсткая конструкция. Филин, который идёт следом и повторяет движения, — по словам Норштейна, «тот же Ёжик, только наоборот. Он такой же простодушный, только дурной». Колодец, в который Ёжик заглядывает и видит себя, — с этого места начинается его отдельность и его одиночество. Лапа, протянутая в туман: чем дальше — тем меньше от неё остаётся.

Есть деталь, которая объясняет, почему фильм не сваливается в умиление. Мерой для картины Норштейн держал акварель Пауля Клее «Клоун» — она «помогала нам с художником Франческой Ярбусовой не потерять дорогу и не провалиться в слащавость». То есть нежность просчитана и ограничена.

В интернете «Ёжика» любят читать как путешествие в загробный мир. Река — Стикс, белая лошадь — смерть, Медвежонок давно умер и зовёт к себе. Авторы говорили попроще и потяжелее: о том, как впервые остаёшься один в большом мире и после этого не возвращаешься прежним. Лучше всех про это сказал Алексей Герман: «Когда ёжик плывёт на большой рыбе, это вовсе не означает, что это про рыбу: это что-то про меня. И туман — это вовсе не то, что он задымил плёнку. Это тоже про меня».

Меня всегда потрясал финал мульта, не сосчитать, сколько раз я его пересмотрел. Медвежонок говорит, говорит, говорит — про самовар, про кресло, про то, как ждал. А Ёжик молчит и думает про лошадь: «Как она там, в тумане?»

Он дошёл, он сидит с другом — и он не здесь.

В 1979-м Норштейн, Ярбусова и оператор Александр Жуковский получили Государственную премию СССР — за три фильма, включая этот. В 2003-м на фестивале «Лапута» в Токио 140 критиков и аниматоров из разных стран назвали «Ёжика в тумане» лучшим мультфильмом всех времён. Хаяо Миядзаки называет его любимым.